В разгар общего веселья отца вызвали в прихожую. Надеясь, что поступили какие-то новости от дядюшки, я вышел за отцом. В прихожей его ждал сын проповедника Сеид-Абулькасема. Он сказал, что проповедник просит моего отца срочно зайти к нему. Вначале отец наотрез отказался, говоря, что он не переступит и порог дома этого негодяя, но сын Сеид-Абулькасема настаивал, повторяя, что дело крайне важное, и отец в конце концов согласился. Я упросил его взять меня с собой.
— Хорошо. Можешь пойти со мной, хотя я не понимаю, чего ради ты хочешь променять веселый вечер в гостях на визит к проповеднику!
Когда мы подошли к дому Сеид-Абулькасема, его сын сначала огляделся по сторонам, потом постучал в ворота условным стуком. Открыл сам проповедник и тотчас торопливо потащил нас в глубину двора.
— Прошу вас, пройдите в залу.
Отец, а за ним и я вошли в просторную комнату с пятью дверями и замерли от изумления: на тюфяке, откинувшись на подушки, восседал дядюшка Наполеон в своем дорожном костюме. В углу комнаты на полу расположился Маш-Касем.
— Вы?… Как вы здесь оказались?… Разве вы не поехали?
Осунувшееся лицо дядюшки Наполеона было бледнее обычного. Хриплым шепотом он сказал:
— Присаживайтесь, я сейчас все расскажу. Но я звал вас одного, зачем вы привели с собой…
— Сын Абулькасема ничего мне не объяснил, — перебил его отец. — Он только сказал, что у проповедника ко мне какое-то дело.
Дядюшка повернулся ко мне:
— Голубчик, выйди на минутку во двор. Мне нужно поговорить с твоим отцом с глазу на глаз.
Я немедленно вышел из комнаты. Во дворе Сеид-Абулькасем садился на осла, собираясь куда-то отбыть. Увидев меня, он сказал:
— Дорогой, я своего сына отослал по делам. Закрой за мной ворота, а дядюшке своему скажи, что я через полчаса вернусь.
Я закрыл за ним ворота. Жены проповедника дома не было, сына — тоже. Все складывалось как нельзя более удачно. Я притаился за одной из пяти дверей залы и прислушался. Дядюшка говорил:
— Когда я заявляю, что англичане ни на минуту не ослабляют наблюдение за мной, мои родственники утверждают, что я преувеличиваю… Но теперь-то вы поняли, что мой план отъезда в Нишапур был раскрыт? Вы обратили внимание, что индиец упомянул в разговоре о Нишапуре!
— А вы не думаете, что это стихотворение пришло ему на ум случайно?
— Перестаньте! Всем было сказано, что я еду в Кум. Никто, кроме нас с вами, не знал, что на самом деле я отправляюсь в Нишапур. А тут вдруг индиец ни с того, ни с сего в последний момент почему-то должен сказать: «В Лахоре я сейчас, но сердце — в Нишапуре»?
Маш-Касем счел нужным тоже вступить в разговор:
— Зачем мне врать?! До могилы-то… Я ведь и сам не знал, что ага в Нишапур собрались!.. Что за прохвосты эти англичаны!.. Дал бы мне бог съездить разок к гробнице святого Хасана, я бы свечку поставил, чтобы все англичаны землей накрылись! Вы и не знаете, какие чудеса святой Хасан творит… Вот как-то раз один мой земляк…
— Замолчи, Касем. Хватит! — оборвал его дядюшка. — Дай нам поговорить!.. Ну, что прикажете мне после этого делать?… Выехав из города, я понял, что все пути мне закрыты. Вернулся по бездорожью сюда, в дом Сеид-Абулькасема. К себе домой мне идти нельзя — индиец немедленно сообщит в Лондон… Я готов вам поручиться, что он сейчас сидит с биноклем у окна и следит за всем, что происходит у меня дома.
Отец перебил его:
— Позвольте вам сообщить радостную новость: в данную минуту индиец находится непосредственно в вашем доме и уплетает аш-реште за ваше здоровье!
Дядюшка застыл, будто его хватил паралич, и голосом, словно идущим со дна колодца, невнятно забормотал:
— Что? Что?… Инди… индиец… в моем доме… в моем?… Значит… мне нанесли удар ножом в спину?
Услышанная новость так ужасно подействовала на дядюшку, что его бледное лицо приобрело желтоватый оттенок, а верхняя губа и усы над ней дрожали мелкой дрожью. Изо рта его вылетали отрывистые нечленораздельные звуки.
Отец, наверно, наслаждался, наблюдая за его муками. Но внешне он сохранял все тот же участливый и обеспокоенный вид. Чуть помолчав, он все же не преминул посыпать соль на рану:
— Раз уж вы заговорили об ударе в спину… Что касается индийца, то я уверен, он тут ни при чем. У них есть тысячи способов разделаться с человеком… — и после паузы добавил: — Я абсолютно не подозреваю сардара Махарат-хана, но сегодня вечером в вашем доме меня несколько навело на размышление поведение его жены. Эта англичанка…
У дядюшки от удивления и гнева глаза чуть не вылезли из орбит. Задыхаясь, он еле выговорил:
— Так что, значит и его жена ко мне в дом пожаловала?… Что, теперь у меня в доме английский клуб?! Я должен немедленно знать, кто их ко мне пригласил!
Отец с задумчивым и загадочным видом продолжал:
— Подозрения у меня возникли в тот момент, когда она листала ваш семейный альбом, и принялась слишком уж внимательно разглядывать ту вашу фотографию, где вы сняты во весь рост в казачьей форме. А когда кто-то из детей сказал ей, что на карточке — вы, она показала снимок своему мужу, сказала ему что-то по-английски, и они долго о чем-то между собой спорили.
