30 июня в Версале состоялся наш спектакль «Louis[257] XIV». Торжественный спектакль (для дягилевского балета в Версальском зале-театре было впервые проведено электричество) начался в десять часов вечера и кончился прекрасной июньской ночью праздничными фанфарами и фейерверком – настоящей сказочной феерией. Этот великолепный спектакль закончил наш сезон – мы разъехались в разные стороны. После вечера я набрался храбрости, подошел к Дягилеву и попросил у него на память программу версальского спектакля.
– Прекрасно, Лифарь, зайдите ко мне завтра, я вам дам программу.
Сам не знаю почему, к Дягилеву я не пошел… Сергей Павлович часто впоследствии вспоминал и говорил:
– Почему ты не пришел тогда за программой! Все было бы иначе, и ты не потерял бы напрасно год!
Не попрощавшись с Дягилевым, я уехал из Версаля и поселился на два с половиной месяца в маленькой деревне около Шартра и тихо провел – почти в русской деревне – свои летние каникулы.
Два с половиной месяца пролетели незаметно, бездумно и тихо – и снова работа и путешествие. Всю осень мы провели в дороге – в Швейцарии, в Бельгии, в Голландии – и только 25 октября вернулись в Монте-Карло. В это время приехал в Монте-Карло Павел Георгиевич Корибут-Кубитович. Все в театре почти сразу же почувствовали большую симпатию и доверие к П. Г. Корибут-Кубитовичу, благообразному, мягкому, живому и чуткому старику, двоюродному брату Дягилева, а я впоследствии нашел в нем свою нянюшку и за весь «дягилевский» период моей жизни решительно ни с кем так не был близок, как с ним. Корибут-Кубитович как-то сразу после своего приезда из советской России вошел в жизнь Русского балета: раз и навсегда стал жить его интересами (а после смерти Сергея Павловича воспоминаниями о нем и его балете и избрал себе резиденцию в нашем Монте-Карло) и был единственным человеком в окружении Дягилева, которого труппа любила и считала своим, несмотря на то, что он был кузеном «самого» Дягилева, сделала его своей маскоттой[258], – и действительно, он был постоянным защитником труппы, и от него Дягилев слышал о труппе только хорошее. Часто Сергей Павлович сердился на своего кузена:
– О чем это ты все шепчешься по углам с артистами, а мне ничего не говоришь? Что это за панибратство и разговорушки?
Дягилев сердечно любил и уважал своего старшего двоюродного брата, но любил над ним слегка подшучивать – Сергей Павлович обожал буффонство…
С приездом Павла Георгиевича прибавилось еще одно звено между мною и Дягилевым (как потом рассказывал мне Сергей Павлович, через своего верного Василия и через Павла Георгиевича он следил за каждым моим шагом – теперь уже две пары глаз наблюдают за мной). Я продолжал избегать встреч с Дягилевым: но только сковывающее, парализующее смущение и робость овладевают мной при виде его, как это было раньше, но и какое-то странное тревожное чувство, что-то во мне (может быть, то, что его монокль и взгляд постоянно останавливаются на мне) говорит, что Дягилев ищет встречи со мной, хочет со мной говорить, а я боюсь того разговора, хочу отдалить его. Только ли от робости? И вот как-то в самых последних числах октября я попался. Пробегаю после купанья мимо казино и прямо наталкиваюсь на Дягилева.
– Куда вы так спешите, молодой человек?
Я теряюсь и, не подымая глаз, лепечу (сердце у меня совсем замирает):
– Здравствуйте, Сергей Павлович… – и хочу дальше пробежать.
– Почему вы так боитесь меня и бегаете от меня? Или вы думаете, что я страшный волк и скушаю вас? Не бойтесь, я не такой страшный, как кажусь.
Я беспомощно топчусь на месте – боюсь взглянуть на Сергея Павловича, боюсь слово сказать.
– Я… я не боюсь… я… торопился домой…
Опять беспомощное переминание с ноги на ногу и, наконец, робко-отчаянное:
– До свиданья, Сергей Павлович.
Дягилев начинает сердиться:
– Если я остановил вас и хочу с вами поговорить, то я делаю это не для себя, а для вас, а вы этого, кажется, не понимаете. Вы меня интересуете давно; мне кажется, что вы не похожи на других мальчиков, – вы и талантливее их, и любознательнее, а между тем ведете такую же, как и они, серую, бесцветную, пустую, неинтересную жизнь. Я хочу помочь вашему развитию, хочу помочь вам развить ваш талант, но вы этого не понимаете и бегаете от меня, как от страшного зверя. Как хотите – ваше дело. Думаете, я вам буду кланяться и просить вас? Ошибаетесь, молодой человек, вы не единственный на земле, и я вам это покажу. Подумаешь, цаца какая! О нем заботятся, им интересуются, а он нос воротит. Ну и черт с вами, очень вы нужны мне, подумаешь!.. Что же вы стоите? Идите к себе домой!
«Господи, что я наделал!»
