Первое время все дягилевские друзья ухватились за журнал, и Александр Бенуа писал: «Авось нам удастся соединенными силами насадить хоть кое-какие путные взгляды. Действовать нужно смело и решительно, но и с великой обдуманностью. Самая широкая программа, но без малейшего компромисса. Не гнушаться старого и хотя бы вчерашнего, но быть беспощадным ко всякой сорной траве, хотя бы модной и уже приобревшей почет и могущей доставить шумный внешний успех. В художественной промышленности избегать вычурного, дикого, болезненного и нарочитого, но проводить в жизнь, подобно Моррису, принцип спокойной целесообразности – иначе говоря, истинной красоты. Отчего бы не назвать журнал Возрождением, и в программе объявить гонение и смерть декадентству как таковому. Положим, все, что хорошо, как раз и считается у нас декадентством, но я, разумеется, не про это ребяческое невежство говорю, а про декадентство истинное, которое грозит гибелью всей культуры, всему, что есть хорошего. Я органически ненавижу модную болезнь, да и моду вообще. Мне кажется, что мы призваны к чему-то более важному и серьезному, и нужно отдать справедливость Сереже, что своей выставкой он попал в настоящий тон.
(В этом письме выражены умеренные взгляды одного из наиболее влиятельных и наиболее «левых» сотрудников-участников редакции «Мира искусства».)
Валечка Нувель писал: «Все мои вечера я теперь провожу у Сережи. Журнал нас экситировал[20], эмоционировал, и мы все принялись за него с жаром. Каждый день происходят горячие дебаты. Вот что меня теперь интересует. Быть может, это мелко и низко (!), но оно есть и я не могу и не буду насиловать свою личность. К более высоким интересам (!) я перейду только тогда, когда почувствую к тому естественную, настоятельную, непреодолимую потребность».
«Ох, Сереженьке много будет дела!» Да, «Сереженьке» оказалось много, слишком много дела – в особенности потому, что ни на чью помощь, кроме Димы Философова, он не мог полагаться. «Шура» Бенуа, который так горячо приветствовал журнал, скоро охладел к нему и уже 5 июля 1898 года писал: «Года три назад я бредил о журнале и получал великое множество таковых. Но с тех пор, с одной стороны, журналы существующие мне опротивели, с другой – я охладел и к самой мысли об издании журнала. По самой своей натуре – журнал есть опошление. Но в то же время я не должен забывать, что есть молодые художники (и старые), которым журнал окажется существенной пищей и которым журнал может принести пользу. Поэтому я принципиально
Даже Валечка – «шампанское» – стал относиться уже не с тем жаром и 1 июля сообщал Бенуа: «Дима и Сережа уехали в деревню до первого августа, а потому журнальная „агитация“ на время прекратилась. Я вполне понимаю, что живого отношения к журналу ты не имеешь. Я бы его тоже не имел, если бы у меня было свое дело, но такого нет (музыку я совсем бросил и, кажется, хорошо сделал). Журнал же дает повод к отвлеченным спорам, которые я ужасно люблю, а так как такие споры давно уже не ведутся, то я с радостью ухватился за журнал. Но как только затрагиваются вопросы чисто практического свойства, я начинаю скучать и зевать. Таково уже мое назначение: думать и говорить о вещах, которые никому не нужны и никакой пользы не приносят. И уверяю тебя, мне это куда симпатичнее, чем вся наша теперешняя активная деятельность. Подымать до себя большую публику значит в сущности опускаться до ее уровня. И какое мне дело до большой публики! Если я принимаю участие в активной деятельности, так только для того, чтобы несколько улучшить мой ближайший антураж и сделать сносной мою жизненную обстановку».
В каком состоянии находился в это время Дягилев, которого – в самый горячий момент подготовительной, то есть самой важной, работы – покинули его «друзья» – былые энтузиасты, свидетельствует его письмо к А. Н. Бенуа от 2 июня 1898 года, в котором он писал:
