Труд кажется совершенно простой категорией. Древним является также представление о нем в этой всеобщности — как о труде вообще. Однако «труд», экономически рассматриваемый в этой простой форме, есть столь же современная категория, как и отношения, которые порождают эту простейшую абстракцию. Монетарная система, например, определяет богатство еще совершенно объективно, как вещь [?] [Здесь совершенно нельзя разобрать два слова. Они выглядят как «außer sich», «вне себя».] в деньгах. По отношению к этой точке зрения было большим прогрессом, когда мануфактурная или коммерческая система перенесла источник богатства из предмета в субъективную деятельность, в коммерческий и мануфактурный труд. Однако сама эта деятельность все еще понимается в ограниченной форме, а именно как производящая деньги. По отношению к этой системе физиократическая система [представляет дальнейший прогресс]; она выставляет в качестве создающей богатство определенную форму труда — сельское хозяйство, а самый объект она видит уже не в денежной оболочке, но как продукт вообще, как общий результат труда. Этот продукт, однако, сообразно ограниченной конкретной деятельности, является всегда продуктом с определенными природными свойствами. Сельское хозяйство производит, земля производит par excellence. Огромным прогрессом со стороны Адама Смита было отвергнуть всякую определенность деятельности, порождающей богатство, поставив на это место труд как таковой, не мануфактурный, не коммерческий, не труд сельскохозяйственный, а как тот, так и другой. Вместе с абстрактным всеобщим понятием деятельности, создающей богатство, мы имеем также всеобщее понятие о продукте вообще, определяемом как богатство, или опять-таки о труде вообще, но уже как прошедшем, овеществленном труде. Как труден и велик был этот переход, видно из того, что Адам Смит сам по временам возвращается к физиократической системе. Может показаться, что таким путем лишь найдено абстрактное выражение для простейшего и древнейшего отношения, в котором человек, при каких бы то ни было общественных формах, выступает как производитель. Это верно, с одной стороны, но неверно — с другой.
Безразличие к определенному виду труда предполагает весьма развитую совокупность действительных видов труда, из которых ни один не является уже больше господствующим. Так, наиболее всеобъемлющие абстракции вообще возникают только в условиях богатого конкретного развития, где одно и то же является общим многим или всем элементам. Тогда оно уже не может представляться мышлению только в своей особенной форме. С другой стороны, эта абстракция труда вообще является лишь духовным результатом конкретной совокупности трудовых процессов. Безразличное отношение к какому-нибудь определенному виду труда соответствует общественной форме, при которой индивиды с легкостью переходят от одного вида труда к другому и при которой какой-либо определенный труд является для них случайным и потому безразличным. Здесь труд, не только в категории, но и в действительности, стал средством создания богатства вообще и утратил свою специфическую связь с определенным индивидом. Такое состояние достигло наибольшего развития в наиболее современной из форм бытия буржуазного общества, в Соединенных штатах. Здесь, таким образом, абстрактная категория «труда», «труда вообще», труда sans phrase, этот исходный пункт современной экономической науки, становится впервые практически истинным. Следовательно, простейшая абстракция, которую современная экономия ставит во главу угла и которая выражает древнейшее отношение, имеющее силу для всех общественных форм, является, однако, в этой абстракции практически истинной только как категория наиболее современного общества. Но могут сказать, что то, что в Соединенных штатах является историческим продуктом, — это безразличие к какому-либо определенному виду труда, — у русских, например, есть врожденное качество. Но, во-первых, огромная разница: варвары ли имеют свойство быть пригодными ко всему, или цивилизованные люди сами применяют свои силы ко всем областям. И затем у русских этому безразличию к какому-либо определенному виду труда практически соответствует традиционная привычка к определенной работе, от которой их отрывают только внешние влияния. Этот пример труда убедительно доказывает, что даже самые абстрактные категории, несмотря на то, что именно благодаря своей абстрактности они имеют силу для всех эпох, в самой определенности этой абстракции являются не в меньшей мере продуктом исторических условий и обладают полной значимостью только для этих условий и внутри их.
