Возьмем, например, пастушеские народы (народы, занимающиеся исключительно охотой и рыболовством, лежат за пределами того пункта, где начинается действительное развитие). У них спорадически встречается известная форма земледелия, и этим определяется земельная собственность. Она является коллективной и сохраняет эту форму в большей или меньшей степени, смотря по тому, в большей или меньшей степени эти народы держатся своих традиций, например, земельная собственность у славян. У народов с оседлым земледелием, — эта оседлость уже являлась большим прогрессом, — где земледелие преобладает, как в античном и феодальном обществе, сама промышленность, ее организация и соответствующие ей формы собственности имеют в большей или меньшей степени такой же характер, как и землевладение; [общество] или совершенно зависит от земледелия [В оригинале «от нее» («ihr»).], как у древних римлян, или подражает складывающимся в нем отношениям, как в средние века, в организации городов. Сам капитал, — поскольку он не является еще чисто денежным капиталом, — имеет в средние века, в виде традиционных орудий ремесла (?) и т. д., этот землевладельческий характер.
В буржуазном обществе, наоборот, земледелие все более и более становится только одной из отраслей промышленности и подпадает совершенно под господство капитала. Точно так же и земельная рента. Во всех формах, где преобладающая роль принадлежит земельной собственности, еще господствуют естественные отношения. В тех, где господствует капитал, получают перевес общественные, исторически созданные элементы. Земельная рента не может быть понята без капитала, но капитал вполне может быть понят без земельной ренты. Капитал — это господствующая над всем экономическая сила буржуазного общества. Он должен составлять начальный и конечный пункт, и его понятие надлежит развить раньше, чем понятие земельной собственности. После того как они рассмотрены по отдельности, должно быть разобрано их взаимоотношение.
Таким образом, совершенно неподходящим и ошибочным приемом было бы брать экономические категории в том порядке, в каком они исторически играли решающую роль. Наоборот, их последовательность определяется тем отношением, в котором они стоят друг к другу в современном буржуазном обществе, причем это отношение прямо противоположно тому, которое кажется естественным или способствует последовательности исторического развития. Речь идет здесь не о том месте, которое занимают экономические отношения исторически в чередовании различных общественных форм. Еще меньше речь идет о их последовательности «в идее» (
Чистота (абстрактная определенность), с которой в древнем мире выступают торговые народы — финикийцы, карфагеняне, — дана как раз самым преобладанием земледельческих народов. Капитал, как торговый или денежный капитал, выступает в такой абстракции именно там, где капитал еще не стал господствующим элементом общества. Ломбардцы и евреи занимали такое же положение по отношению к земледельческому обществу средневековья.
Дальнейшим примером того, как одни и те же категории могут занимать различное место на различных ступенях общественного развития, может служить следующее: одна из последних форм буржуазного общества, акционерные компании, появляется также и в начале последнего, в виде больших привилегированных торговых компаний, наделенных монополиями.
Само понятие народного богатства проскальзывает у экономистов XVII века лишь в том виде, — это представление отчасти сохраняется и у экономистов XVIII века, — что богатство создается только для государства, но что мощь последнего зависит от этого богатства. Это была та бессознательно-лицемерная форма, в которой само богатство и производство последнего возвещались как цель современных государств и последние рассматривались лишь как средство для производства богатств.
