Парменид.Следовательно, единое всегда и есть и становится и старше и моложе самого себя.
Аристотель.Выходит, так.
Парменид.Но большее ли или равное себе время оно есть или становится?
Аристотель.Равное.
Парменид.А если оно становится или есть равное время, то оно имеет один и тот же возраст.
Аристотель.Как же иначе?
Парменид.А что имеет один и тот же возраст, то ни старше, ни моложе.
Аристотель.Конечно, нет.
Парменид.Следовательно, если единое становится и есть равное себе время, то оно не есть и не становится ни моложе, ни старше самого себя [24].
Аристотель.По-моему, нет.
Парменид.А другого?
Аристотель.Не могу сказать.
Парменид.Но ведь можешь ты сказать, что другие вещи, иные, чем единое, Коль скоро они иные, а не иное, многочисленнее единого, ибо, будучи иным, они были бы одним, а будучи иными, они многочисленнее одного и составляют множество?
Аристотель.Да, составляют.
Парменид.А будучи множеством, они причастны большему числу, чем единица.
Аристотель.Как же иначе?
Парменид.Далее. Что, станем мы утверждать, возникает и возникло прежде: большее числом или меньшее?
Аристотель.Меньшее.
Парменид.Но наименьшее – первое, а оно есть единица. Не правда ли?
Аристотель.Да.
Парменид.Итак, из всего, имеющего число, единое возникло первым; но и все другие вещи обладают числом, поскольку они другие, а не другое.
Аристотель.Да, обладают.
Парменид.Возникшее первым, я думаю, возникло раньше, другие же вещи – позже; возникшее же позже моложе возникшего раньше, и таким образом окажется, что другие вещи моложе единого, а единое старше других вещей.
Аристотель.Да, окажется.
Парменид.Ну, а что сказать относительно следующего: могло бы единое возникнуть вопреки своей природе, или это невозможно?
Аристотель.Невозможно.
Парменид.Но единое оказалось имеющим части, а если части, то и начало, и конец, и середину.
Аристотель.Да.
Парменид.А не возникает ли как в самом едином, так и в каждой другой вещи прежде всего начало, а после начала и все остальное, вплоть до конца?
Аристотель.А то как же?
Парменид.И мы признаем, что все это остальное – суть части целого и единого и что оно само лишь вместе с концом стало единым и целым?
Аристотель.Признаем.
Парменид.А конец, я полагаю, возникает последним и вместе с ним возникает, согласно своей природе, единое;
так что если единое необходимо возникает не вопреки природе, то, возникнув вместе с концом позже другого, оно возникло бы согласно своей природе.
Аристотель.Очевидно.
Парменид.Итак, единое моложе другого, а другое старше единого.
Аристотель.Для меня это опять-таки очевидно.
Парменид.И вот что: не представляется ли необходимым, чтобы начало или другая какая-либо часть единого или чего-либо другого – если только это часть, а не части – была единым, как часть?
Аристотель.Представляется.
Парменид.Но если так, то единое будет возникать одновременно с возникновением и первой и второй [части] и при возникновении других оно не отстанет ни от одной, какая бы к какой ни присоединялась, пока, дойдя до последней, не сделается целым единым, не пропустив в своем возникновении ни средней, ни первой, ни последней, ни какой-либо другой [части].
Аристотель.Верно.
Парменид.Следовательно, единое имеет тот же возраст, что и все другое, так что если единое не нарушает своей природы, то оно должно возникнуть не прежде и не позже другого, но одновременно с ним.
И согласно этому рассуждению, единое не может быть ни старше, ни моложе другого и другое ни старше, ни моложе единого, а, согласно прежнему, оно и старше и моложе [другого], равно как другое и старше и моложе единого.
Аристотель.Да, конечно.
Парменид.Вот каково единое и вот как оно возникло. Но что сказать далее о том, как единое становится старше и моложе другого, а другое – старше и моложе единого, и о том, как оно не становится ни моложе, ни старше? Так ли обстоит дело со становлением, как и с бытием, или иначе?
Аристотель.Не могу сказать.
Парменид.А я ограничусь следующим: если одно что– нибудь старше другого, то оно может становиться старше лишь настолько, насколько оно отличалось по возрасту уже при возникновении, и равным образом младшее не может становиться еще моложе, потому что равные величины, будучи прибавлены к неравным – времени или чему-либо другому, – всегда оставляют их различающимися настолько, насколько они различались с самого начала.
Аристотель.Как же иначе?
