Диалоги полностью

С. Сначала нас держали вместе с матерями. Мы не имели и отдельных номеров. У нас были те же номера, что и у взрослых. Та только разница, что пятизначный номер не помещался на маленьких ручонках, и нам вытравляли его на бедре… А потом нас отделили. В память навсегда врезано это воспоминание. Меня уводят, а мать склонилась с толстой иглой над грубой мешковиной. Чему она улыбалась, тогда? Какая картина стояла тогда в ее неподвижных глазах?

Эсэсовка с хлыстом в руке уводит  Р е б е н к а  — он плачет, цепляется, кричит, глаза матери незрячи, слух ее поражен, она держит в руках мешок.

Д и л ь б а р (любуясь своим шитьем и напевая).

(Глядя на мешок и поднимаясь.) Я опять сшила тебе рубашку. Слышишь, милый?.. Я прошла уже тысячи километров, и везде — страдания, смерть, кровь. Почему ты не отзываешься? Куда ты ушел? Столько мертвых, и каждый из них с твоим лицом! Как мне узнать тебя?.. Чей-то стон. Наверное, это стонет израненная земля? Или души погибших взывают к любви? А может… Может, это стонет твоя душа? (Уходит, тает, словно видение.)

С. Странен этот мир. Странен, прекрасен, печален.

Появляется  П о э т.

О н (глядя в ту сторону, в которой скрылась женщина). Так часто я вижу тебя. Ты как будто утренний туман родных полей. В каком-то снежно-белом платье. (Внезапно.) Кто? Кто здесь?

С. Я.

О н. А-а, ты мой двойник. Все идешь по следу?

С. Да.

О н. Скоро уже этот след оборвется.

С. Ты чувствуешь это сам?

О н. Грязь, смрад, смерть. А я вижу порой, как жизнь снова входит в берега и дети бегут в лугах. Слышу, как поют шмели свою колыбельную цветам. Цветы тоже как дети, и их много у земли… От слез потемнели избы сел, репейник цветет. Нас не будет, но через слезы, пепел человек опять вернется к себе. (Страстно.) К своей доброй сути. И земля опять оденется в зелень, просветлеет. А там, где серый бурьян, чтобы согреться глазам детей, из ран, кровавых ран земного сердца, проклюнутся цветы.

С. Да, все будет так.

О н. Так? Скажи, в мире, в котором живешь ты, уже нет зла, крови? Молчишь?.. Конечно, человек растет медленно. Смешно, наивно думать, что все придет так быстро. Но ведь придет! Хочется думать, что придет! Ведь так?

С. Наверное, иначе все бессмысленно. Человек или пуля? Трава или коса? Меня это интересует. Что сильнее? Огромная, продуманная до мелочей нацистская машина или человек?

О н (после паузы). Я хочу испытать последнее. Последнее в этом мире.

Появляется  П а л а ч.

П а л а ч. Торопишься? Все скоро испытаешь. Все.

О н. А тебе уже не терпится положить в карман свои тридцать марок? Проверь лучше гильотину! Вдруг затупилась?

П а л а ч. Мне не платили бы жалованья, если бы я не ценил свое ремесло. Инструмент всегда в порядке. Никто не любит нас, а мы необходимы.

О н. И палач страдает. (Издеваясь.) Его мечта — получить благодарность от казненного. (С.) Выходит, и в палаче живет что-то человеческое. Как долог еще путь. Сколько нечеловеческого надо еще вытравить из человека.

П а л а ч. О чем он? Свихнулся? Многие свихиваются.

О н. Не дождешься ты благодарности. Разве только жалости? Мне жалко в тебе человека, который умер. Первый человек, которого ты казнил, был ты сам.

П а л а ч. Я первый, будут и последние. (Безумно.) Когда я стану главным палачом мира, на земле останутся одни головы. Головы! Желтые, белые, черные! (Хохочет.) Миллиарды голов!

С. А ты знаешь, палач, что поэты не умирают. В этот раз тебе не удастся ничего.

П а л а ч. Головы и марки!

О н. Иди прочь! Я еще жив.

П а л а ч. Для каждого приговоренного я на этом свете последний человек. Меня вы все видите последним. А на том свете я — первый! К тому первому приходит человеческая душа? (Все более безумно.) Все вы ко мне приходите! Ко мне!.. Сколько уже вас! (Защищаясь.) Не надо! Не надо! Меня любить нужно! Любить!

О н. Прочь.

Палач исчезает, растворяется во мраке.

(Обернувшись к С.) Иди и ты. Твое время не пришло. Мой след еще не оборвался. Нужно сделать еще несколько шагов.