После сдачи кандидатского минимума Женькин научный руководитель вызвал его к себе.
— Евгений, послушайте, вы хорошо знаете теорию, но теорию требуется подкрепить практикой. В нашем учебном заведении это, к сожалению, невозможно. А вот из родственных институтов предлагают варианты. Перед написанием диссертации не хотите ли поработать по тематике, так сказать, в поле?
Женька пожал плечами. Ему было решительно безразлично. Может, как раз там, «в поле», его спасение от той пустоты, что поселилась в душе? Кате он писал длинные письма, но она никогда на них не отвечала. Других девушек он поначалу не замечал. Уже на пятом курсе Генри позвал его как-то знакомиться с очередной подругой своей девушки, но та сбежала прямо из кинотеатра, сказав:
— И зачем мне такой скучный и нудный парень?
После этого Женька начал представлять себе, что все девушки похожи на Катю, и пытался с ними знакомиться, но безуспешно, они игнорировали его слабые сигналы. В кино и театры Женька ходил с Генри или один. Поцелуи на задних рядах прошли для него лишь как комичная декорация в виде Генри и его девушек. А когда тот уехал в Москву, он вообще ушел в себя и в науку. Так что командировка, возможно, кстати.
— Да, Виктор Павлович, конечно, я готов, — кивнул Женька, — куда ехать?
— В Челябинск. Семьдесят.
Женька не обратил внимания на цифры после названия города: «В Челябинск так в Челябинск». Получил документы, командировочные — только на проезд, так как на месте его устроят на работу, зарплата пойдет там.
За день до отъезда он зашел в старую деревянную церковь, где его крестил отец Александр. Там было так же пусто. Из-за алтаря вышел незнакомый священник, пожилой, с большим крестом на толстом животе. Женька помнил, что у отца Александра крест был из темного дерева, а у этого сверкал серебром и золотом.
— Чего тебе? — грозно спросил священник.
— Отца Александра бы увидеть.
— Нет его, перевели.
— А куда?
— Куда — мне неведомо. Что еще? У меня сейчас отпевание, говори скорей да иди.
Женька внимательно посмотрел на хмурого священника, так резко отличающегося от отца Александра, и спросил:
— Скажите, а Бог есть?
Священник отшатнулся, словно его ударили, осенил себя крестным знамением.
— Уйди из храма, безбожник! Ходят тут, а потом утварь пропадает! Бог есть, и тебя-то он и покарает!
— За что он меня покарает?
— За слова твои бесовские.
— Согласен. Пусть покарает. Прямо здесь, в храме своем. Вот я, жду кары. — Женька встал перед алтарем, раскинул руки.
— Изыди, я сейчас милицию вызову! Хулиган!
Женька грустно посмотрел на священнослужителя, развернулся и вышел на свет, так и не дождавшись божьей кары. Поп вдогонку грозил ему кулаком с порога церкви.
«Для чего же я живу? Какой в этом смысл? И что после меня останется?» Женька шел к метро, а в висках мучительно стучало прочно засевшее там гамлетовское: «Что лучше для души — терпеть пращи и стрелы яростного рока или, на море бедствий ополчившись, покончить с ними? Умереть, уснуть…»
Перед поездкой пришлось сходить в Большой дом на Литейный, показать направление хмурому милиционеру внизу, получить пропуск и зайти в кабинет серого человека, который молча посмотрел на Женьку, открыл папку и сунул листок желтоватой бумаги, на котором на машинке были отпечатаны слова, повествующие о том, что теперь он, Евгений, никогда и никому не выдаст страшную государственную тайну деления ядер урана, о чем дает клятву и подписку. Практически кровью.
— Вы член партии? — глядя на Женьку, читающего текст подписки о неразглашении, спросил человек в сером.
Тот отрицательно помотал головой.
— Ну как же так, на такое ответственное задание отправляетесь — и не в партии!
— Так молод я еще, — нагло ответил Женька.
— Комсомолец? — одобрительно, не поняв иронии, спросил серый.
Женька кивнул.
— Значит, и в партию вступишь. Подпиши здесь, и здесь, свободен.
Поезд довез его только до Свердловска. Проезжая через Пермь, Женька вспомнил Генри, Олю, золото. Вроде бы все было так недавно, но как уже давно, и пропасть опустошенных чувств разделяла то время юношеской беззаботности и настоящее. Он проводил глазами перрон, думая, что не вернется сюда никогда: ведь именно этот город стал границей его нового восприятия мира. Там остались мечты, романтика и любовь, здесь — работа, будни, одиночество. Хотя он уже привык к этому чувству настолько, что оно его не очень тяготило. Еще в его картине мира было понятие дружбы, но друзья детства остались где-то там, за горизонтом его сегодняшнего существования, на тракторах и на молочно-товарных фермах, в кирзачах и с казенной водкой. Перед линией же горизонта друзей не появилось. Разве что Генри, но и тот скрылся за блатными стенами столичного НИИ. Пусто. И только Бог мог разрушить пустоту его существования. Если бы только он был…
Доехать до пункта назначения оказалось не так просто, как думал Женька. Проводив глазами отошедший с соседнего пути поезд на Челябинск, он поплелся к окошку военного коменданта и показал требование. Потный капитан за стеклом только покачал головой:
— Туда поезда не ходят.
