С годами люди переосмысливают то, что прежде казалось незыблемым. Дар этот оказывается во благо и приносит новым поколениям мудрые уроки, наверное, при одном обязательном условии: если человеком в полной мере осознаётся судьба ранее живших поколений, их самоотверженный труд, ратное самопожертвование и безмерная любовь к тем, кто идет следом… Через сложное, порой мучительное постижение уроков определяется цена своей и чужой жизни, постигается глубинная мера личной и гражданской свободы.В сборник «Звонница» вошли повести и рассказы о многострадальных и светлых страницах великой истории нашего Отечества. Стиль автора прямолинейно-сдержанный, рассказчик намеренно избегает показных эффектов, но повествует о судьбах своих героев подробно, детально, выпукло. И не случайно читатель проникается любовью и уважением автора к людям, о которых тот рассказывает, — некоторые из сюжетов имеют под собой реальную основу, а другие представляют собой художественно достоверное выражение нашей с вами жизни.Название книги символично. Из века в век на Русь нападали орды захватчиков, мечтая властвовать над русской землей, русской душой. Добиться этого не удалось никому, но за роскошь говорить на языке прадедов взыскана с русичей высочайшая плата. Звонят и звонят на церквях колокола, призывая чтить память ушедших от нас поколений…Книга рассчитана на читателей 16 лет и старше.
К полуночи на землю опустилась волна колючей стужи и принялась с завидным упорством ковать неширокий речной перекат. Тот не сдавался, бил тонкую стеклянную корку, унося звенящие прозрачные осколки вниз по течению. В этих маленьких льдинках для речки Песьянки скрывалась близкая потеря свободы. Финал схватки предрешила затяжелевшая от холода вода. Устав бороться с падающими с небес морозными потоками да с наступающим со всех сторон колючим месивом, речной перекат стал походить к утру на дно перевернутого серого корыта. Свидетель чудного противостояния — полупрозрачный месяц — качнул в скуке золотистыми рогами и скрылся за облаком. Наблюдать внизу стало нечего.
По заведенной привычке ловить утренние часы Григорий поднялся по предрассветной поре, бросил взгляд на окно, подернутое изморозью. Через ее застывшую корку проглядывались потемки. Поцеловав нательный крестик, встал перед иконами. Шепотом начал проговаривать заученные с детства слова: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе», — перекрестившись, продолжил: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение». Рядом встала Варя, поклонилась, перекрестившись, и зашептала вместе с мужем: «Господи, сподоби мя любити Тя от всея души моея и помышления и творити во всем волю Твою…»
Помолившись, Григорий прошел в кухонную часть избы, запалил заготовленную для растопки лучину. Стараясь не шуметь, осторожно закрыл заслонкой запылавшее в горниле пламя, снова взглянул в окно. Темно. Похоже, осень окончательно обратилась в зиму. Та холодными ветрами и снегопадами напоминала о себе всю вторую декаду ноября, чем подавала надежду на скорое избавление от надоевшей слякоти. В голове появились обычные мысли о хозяйстве: «Собака во дворе голодная… Надо бы каши ей в миску положить. Из сеней полное ведро воды принести, пусть отойдет». В избе с вечера оставалось ее немного, и послышалось, как Варя выливала остатки в чугунок. Хозяйке, как коровы не стало, хлопот убавилось, но куда же от них в деревне деться. В хлеву ждали овечки, куры вот-вот слетят с насеста в ожидании зерна… Помощники — дети Григория и Вари — еще сладко досыпали час-другой. Через минуту, плотно притворив за собой двери, обитые темно-зеленым дерматином, Григорий занес ведро воды в избу, осторожно поставил на приступок возле печи. «Быстро согреется, — шепнул жене. — Двор пойду попроведаю». Почесывая русую бородку, направился на улицу. В сенях попытался открыть наружную дверь. Та не подалась, примерзла через изморозь к косяку. Пришлось толкнуть плечом.
Восток уже плыл рассветом. Двор молчал. В собачьей конуре раздалось шевеление — Барсик услышал шаги хозяина, но и только. Даже носа не показал.
— Эй, соня-засоня!.. Скоро покормлю.
В ответ раздалось поскуливание: «Ий-ий…». Зябко на улице, по-зимнему студено, но снега за ночь не выпало. Григорий принялся обходить подворье, проверяя замки на дверях амбара, накинутые петли на калитках в огород. Голова в мыслях все возвращалась к заботам о переправе. Вот и крыши на светлеющем небе проявились. Не выйти ли со двора? Распахнув воротчики, сразу заметил побелевшие возле дома рослые березы, покрытые пушистым инеем рейки палисадника. Вышел на дорогу, что пролегала совсем рядом с домом, и с обочины устремил взгляд на русло реки в недалекой низине. Нет, не видно привычной полосы темнеющей воды. Неужели замерзла Песьянка?
— Пожалуй, переезд нам через реку налажен, — Григорий почесал бородку. — Как мысли мои Господь услышал!
На грядущее воскресенье задумал он поездку в город. Муки ржаной в амбаре по началу осени поставил два мешка, однако излишки мяса позволяли выменять говядину на мешок еще и пшеничной. Прикидывал: ржаной до лета хватило бы. Без частых пирогов и шанег, конечно, но хватило бы. Пожимал плечами, удивляясь собственному намерению: «Не зря ли затеял с мукой?» Тут же отвечал себе: «Запас не жмет. Что от хлеба останется, пущу на сухари, чтобы по весне и лету тюрей обходиться». Григорий очень любил жидкую похлебку на сухарях с мелко нарезанным щавелем или луком. Оставалось успокоить сердце и исполнить в воскресенье задуманное.
Над низиной закружила одинокая ворона. Покаркав, замахала крыльями в сторону леса.
— Ищи, голубушка, ключ незамерзающий. Песьянка тебе отныне не кормушка, — пробормотал вслед птице.
«Сходить на реку, как ободняет, и проверить лед», — мысли выстраивались в предстоящий субботний распорядок. По наступлении поздней осени руководители колхоза «Свет Ильича» добавили к воскресенью второй выходной — субботу. «Выходной — выходным, — подумал Григорий, — а в правление сходить придется. Непросящему не дают. Надо будет о лошади договориться, новости послушать».
— Что, Гриша, потерял? — поздоровалась по-деревенски вопросом проходившая мимо соседка Елизавета.
— Речки не вижу, — рассмеялся Григорий. — А ты, Лиза, куда с утра торопишься? В правлении еще нет никого.
