— Первое — офицеру русской императорской армии строго запрещено жениться до достижения оным двадцати трех лет. Второе — при женитьбе на офицерской дочери, будь то отставного или покойного офицера, должен брачующийся выплатить в казну реверс в размере тысячи рублей, а у господина подпоручика таких денег не имеется.
— Так я, может, за него внесу сумму… — пробормотала мамаша растерянно.
— Так вы же нищенствуете, мадам, — уже смеясь, произнес генерал-лейтенант.
Мадам достала платочек, вытерла навернувшиеся слезы.
— Да, ваше превосходительство, вот билеты, счета из ресторана, спустила на него все, а он обманул!
— Господин подпоручик! Из вашего подорожного довольствия вычитаю сумму, предъявленную мадам. Недостачу подорожных покроете сами. Кругом! Марш! А вы, мадам, не плачьте, все образуется, будет муж у вашей дочери. Потом как-нибудь. Извольте, провожу вас в кассу.
Василий развернулся и под успокаивающие слова начальника училища, адресованные мамаше Анны, вышел вон из кабинета.
«Спас, отец родной, спас!» — стучало в голове.
Отбыл он поездом позже. Хорошо, что сэкономил денег, хватило на доплату за билеты. В Перми хотел сойти по уже известным обстоятельствам, потом занять у матери на билет до Екатеринбурга. Но что-то пошло не так в судьбе Василия Андреевича Круглова, бывшего реалиста, а ныне пехотного подпоручика, который сам, как он считал, вершил ее. По прибытии в Пермь встретил его на перроне казачий патруль во главе с хорунжим мрачного вида, который завернул его обратно в вагон, посмотрев документы и хмуро заявив:
— В полк езжайте, подпоручик. Объявлена всеобщая мобилизация. Война!
Киев. Город славянских князей, старых каштанов, тысяч золотых церковных главок, отражающихся в быстром и мощном течении Днепра, непостижимого Крещатика, пролегающего от Бессарабского рынка до Владимирского спуска, где задумчиво стоит святой князь Владимир, держит на плече крест и смотрит на воды реки, как бы вопрошая: «А стоило ли?» И где-то вверху, в лесу, над городом покоится князь Аскольд в своей могиле, первый покоритель Царьграда, пожелавший крестить русичей, да убитый Олегом, прервавшим его порыв и подарившим славу Владимиру.
По прибытии на вокзал маленькая группа штабс-капитана Круглова была немедленно арестована, препровождена в здание вокзальной гауптвахты, а после отпущена под подписку о зачислении всех четверых в войсковые соединения Украинской Народной Республики.
— Нет теперь империи, господин штабс-капитан. Есть осколки. Вот и у нас осколок — Украина. А военные везде нужны, при такой-то обстановке. Не знаешь, кто первый полезет — то ли немцы, то ли большевики. Послужите уж, — внушал Василию Андреевичу усатый полковник — судя по говору, явно не малоросс.
Василий Андреевич только вздохнул, но выбора не было, подписал и пошел служить в пехотную роту, сплошь состоявшую из офицеров и юнкеров. Собственно, рота эта была недавно Константиновским военным училищем, теперь именовалась Первой украинской военной школой. Немного осталось старых, «кадровых» юнкеров, кто не захотел уходить из Киева, остальные были из хлопцев, взятых с днепровских хуторов. В старом здании училища с бойницами-окнами, глядящими в поле, встретил штабс-капитана немолодой ротмистр, больше похожий на отставного хорунжего, по какой-то оказии получившего погоны высшего ранга.
— Здоровеньки булы! Дуже рад. Офицерив дуже не вистачаэ, ребятя з сил, рушныци вперше бачать. Повчите вже их. Червони до миста личать, не дай бог, воюваты. А з кым воюваты? — грустно и дружелюбно посетовал он.
Поселили здесь же, в казармах. Оружия в училище было немного: винтовки и пара пулеметов, которые пришлось чинить Мартюшеву и Семену. Оставшиеся юнкера оружие знали, новички осторожно трогали винтовки, боясь вставить обойму, но под нужные команды и окрики Семена быстро всему научились.
— Ох, вашьбродь, — жаловался Семен Василию Андреевичу, — ведь ничаво не имут, штык примкнуть не могут, а стреляли третьего дня — извели патронов, так ведь никуда не попадают, в белый свет лупят. Що мы з ними зробим? — Семен передразнивал юнкеров, вплетая в речь украинские слова. Круглов только качал головой: обойдется, мол.
Мартюшев хозяйничал на кухне, отодвинув от склада продовольствия старого хорунжего-ротмистра:
— Ты ж ничего не смыслишь в продуктах, старая перхоть! Вон мука лежит у тя в мокряни — сгниет же! Солонина не прикрыта, вся в корке, ну как можно?
Дядька ротмистр сначала сердился:
— Та я трохы краще тебе все знаю, москаль, я на хутори у дядька два рокы жыв… в дытынстви… — но вскоре сдался: — А, та ну тебе, робы що хочешь.
Прапорщик Оборин молча муштровал ребят, но однажды вечером зашел к Круглову.
— Сил моих больше нет, Василий Андреевич, давайте к Деникину в Добровольческую. Что мы с этими хохлами возимся? Мы кадровые военные, присягу давали, генерал Деникин за царя воюет. Туда надо, а тут что Рада, что красные — все едино: голожопых к власти, остальных — в расход. Поедем в Екатеринодар, там части формируются.
