— Тут дело особое. Золото и прочая ерунда едет. А у нас в охране кого только нет: и эсеры, и мадьяры, и даже немцы пленные… Моих бойцов тут только десяток. Остальных Уралсовет выделил. Ухо надо держать востро. Так вот, — Парамонов понизил голос, — отправим два поезда: один по Горнозаводскому пути, второй — по главному. Эсеров в первый поезд, пущай к своим через Невьянск прут, там наши их уже поприжали, в этот состав положим бумагу: царские ассигнации, облигации всякие — все, что в банках выгребли давеча. Фантики. А мы с тобой, комиссар, по главному направлению поедем, с моими бойцами и мадьярами, основной груз повезем.
— Много его?
— Кого?
— Груза этого…
— А черт его знает. Сейчас подвезут, поглядим. Черт, жарко в шубейке, а снять боюсь: сопрет ведь кто-нибудь…
Подводы с грузом пришли под вечер. На них лежали холщовые мешки, некоторые наполнены под завязку, а некоторые — только на треть. На подводах сидели пленные немцы.
— Ну что сидят, грузите! Полные мешки в эти вагоны, полупустые — в этот. Сидят, ничо не понимают, оглоеды. Эй, как там тебя, Бела! Бабское имя какое, господи…
К Парамонову подошел человек и с сильным акцентом обиженно произнес:
— Нет, командир, зови меня Матэ, я забыл старое имя.
— Да что Матэ, что Бела — одна печаль, нерусское все. Короче, скажи своим, пущай разгружают подводы, ведь не понимают по-русски совсем.
— Не мои они, австрийцы они, а я венгр, коммунист я, — тихо пробормотал человек, именующий себя Матэ, и по-немецки отдал команду пленным. Те начали таскать мешки. Когда закончили, Лукин зашел в вагон: он выглядел пустым, мешки лежали на полу едва заметные в большом пространстве. Парамонов заглянул тоже.
— И это все?
— Больше ничего не привезли.
— Интересно, сколько здесь.
— Ну, судя по весу мешков, пудов двести-триста будет. Да вон еще ящик с червонцами пуда на четыре потянет. А чо, мало? Так не картошка же, золото…
Парамонов оглядел мешки.
— А ты, Анатолий, когда-нибудь столько золота видел?
— He-а, где мне? Я на заводе да по тюрьмам все…
— Давай мешок развяжем, посмотрим?
— Ну так давай, комиссар, я не против.
Владимир Павлович развязал один из мешков. Встряхнул — тяжел, неподъемен. Раскрыл грязноватую горловину, откинул вниз, и сверкнуло тускло желтым цветом оно, золото. Взял в руки увесистый кирпичик с гербом российским, покачал в руке.
— Это сейчас сколько стоит?
— Сейчас, комиссар, это не на деньги меряют. На хлеб, на сахар. Много.
— А если за границей? Там сколько стоит?
— Не знаю. Не был там. Но чую — дорого.
Лукин спрыгнул из вагона, держа в руке слиток. Парамонов молча стоял рядом.
— А где опись?
— Нет никакой описи. Вот мешки посчитали, да и все. Сто пятнадцать мешков и один ящик. Так и записал я в бумагу.
— И никто не знает, сколько тут пудов? Надо перевешать, Белобородову послать.
— Так не на чем вешать. И некогда, надо ехать. Вот записка для Александра Григорьевича: мол, сто пятнадцать мешков слитков и самородков, один ящик червонцев. Нарочного пошлю. А больше нечего сообщать. Сейчас поезд с ассигнациями отправим, потом сами поедем.
— А ведь никто не знает точно, сколько тут пудов золота, — задумчиво повторил молодой комиссар Владимир Павлович Лукин. Черный боевик — воевода Парамонов — внимательно и понимающе посмотрел на него и ушел расставлять пулеметы.
Помаявшись в Соликамске, наколов дров матери и не найдя работы нигде, кроме шахт, к чему он был не привычен, Василий Андреевич уехал в Пермь. Уж там-то работа найдется. О Вареньке пока думать забыл — так проблемы выживания закрутили. В Перми с вокзала пошел к Желтикову на Разгуляй. Тот оказался дома, обнялись, хлопали друг друга по плечам, выпили водки, закусили солеными груздями. Бывший хулиган Желтиков был у новой власти важной персоной, потому что помогал эту власть утверждать. На просьбу Василия Андреевича устроить куда-нибудь ответил:
— Значит, офицер? Контра, конечно, но… Грамотный? Считать умеешь?
Василий улыбнулся, кивнул.
Есть тут местечко, нужно правильного человека. Комната, харч, довольствие какое-никакое. В бывшее казначейство, нынче финотдел, помощником деньги считать. А то грамотных мало: кто сбежал, кто притаился. Там начальник тоже из бывших — Коромыслов, но лояльный товарищ. К нему иди завтра, скажешь — от меня.
И они снова пили, закусывали, вспоминали юность. О Вареньке спросить Круглов постеснялся. Да и не к месту было.
Наутро, переночевав у Желтикова в прихожей, Василий Андреевич пошел к казначейству, которое, как он знал, находилось на углу Сибирской и Покровской. У входа стоял мужик в кожанке и с винтовкой. Как и везде у новой власти. Очень они были друг на друга похожи, эти мужички с винтовками.
— Стой, контра! Куда прешь? Не видишь — тута комитет!
— Вижу, — пробормотал Василий Андреевич. — А финотдел сейчас где?
— На Соборную иди, там, в семинарии оно, — смягчился мужичок. Василий Андреевич кивнул и пошел на Соборную площадь.
