Неккер, наливая королю крепкого янтарного вина в золотой бокал и накладывая на тарелку сильно приправленное каперсами и шампиньонами тушеное рагу из жаворонка, отвечал вежливо, склонив голову:
– Его высокопреосвященство уже определил, что мой голос под влиянием грозы покинул свое обычное местопребывание и переселился в кишки.
Король громко засмеялся:
– Вы судите по опыту вашего толстого брюха, монсеньор?
Кардинал хлебнул отличного бургундского вина, посмаковал его на языке, с очами, устремленными ввысь, и проглотил с задумчивым видом.
– Нет, ваше величество, – промолвил он с улыбкой, показывая свои желтые крепкие зубы, – я судил на основании более сложных данных. Основным же пунктом моих соображений было вечно тощее чрево вашего величества.
– Пресвятая Богородица! – воскликнул Людовик. – Из меня вышел бы хороший Папа, коли бы я мог понять вашу логику, Балю.
– Его высокопреосвященство, – забасил Жан де Бон, лицо которого уже покраснело, как кирпич, – его высокопреосвященство исходит из того положения, что, по пословице, только худые петухи… хе-хе… годятся в дело… хотя своим чисто личным примером он не без успеха опроверг это утверждение.
Король пил не переставая, глаза его сверкали странным блеском. Он схватил бокал и вскричал резким голосом:
– Вы в ударе, господа советники, дальше, дальше! Но каким же путем можно прийти, по вашей теории, от моего петушиного чрева к дурному настроению мейстера Неккера?
Кардинал поймал губами последние капли из своего кубка и, берясь за кружку, мягко произнес:
– Путем не всегда христианской любви к ближнему, государь.
Людовик ухмыльнулся:
– А как от любви к ближнему перейти к мрачному Оливеру?
Мужчины не рискнули ответить. Анна беспокойно взглянула на мейстера, который молчаливо и с неподвижным лицом наблюдал за королем. Среди внезапно наступившей тишины раздался тяжелый удар грома. Король вздрогнул и осенил себя крестным знамением.
– Куманьки, – заговорил он изменившимся голосом, – вы знаете, что иногда я бываю религиозен не только из-за политических соображений, но и вследствие внутренней потребности. Сейчас я в настроении быть суеверным. Этим я хочу сказать, что вы не должны мне больше отвечать.
Балю и Жан де Бон молча уткнулись в кубки. Господин Тристан, тихо пивший и тихо евший, обвел присутствующих ироническим взглядом и негромким, спокойным голосом заявил:
– Так как непогода лишила дара речи, по-видимому, не одного только мейстера Неккера и так как несколько туманные теории его высокопреосвященства вызвали не только неудовольствие неба, но и дурное расположение нашего милостивого государя, то я предлагаю простейшее разрешение всех затруднений: поручить прекрасной госпоже Неккер первую скрипку, с тем чтобы она задала тон нашему хору. Это смягчит и небеса, ваше величество.
Король, до сих пор едва обращавший внимание на Анну, теперь взглянул на нее испытующе-пронизывающим взглядом.
– Мой профос прав, – сказал он медленно. – А вы, сударыня, согласны?
Анна изменилась в лице и смущенно пожала плечами. Оливер воскликнул насмешливо:
– Палач всегда прав, Анна. Иначе во что превратилось бы высокое королевское правосудие?
И он прибавил, обратившись к королю:
– Госпожа Неккер так же лояльна, как и я, государь.
Анна улыбнулась и увидела отражение своей улыбки на довольном лице монарха, который, перегнувшись через стол, схватил ее руку и поцеловал.
Кардинал, следя за ним сузившимися глазками, сказал с достоинством:
– Ab igne ignem[20].
Людовик откинулся назад и схватил бокал:
– За ваше будущее пение, сударыня, и за вашу лояльность.
Он выпил и, проведя рукой по лбу, встретился с угрожающим взглядом Оливера. Король схватил тяжелый кубок из литого золота и поднял его, как метательный снаряд. Неккер не моргнул глазом и не отвел взгляда. Король замахнулся, как бы желая метнуть кубок ему в голову, но удержался и ловко бросил посуду на колени мейстера.
– Король жалует старшего камерария кубком со своего стола, – проговорил он побелевшими от бешенства губами.
Оливер вскочил, как будто бы бокал ударил его по лицу, и подкинул его вверх, словно намереваясь бросить его назад. Бон смеялся шумным, пьяным басом, кардинал и Тристан звучно вторили ему. Анна в смертельном ужасе смеялась вместе с ними пронзительными высокими звуками, похожими на испуганные вскрикивания; король открыл рот, как будто бы смеясь; но в действительности он не смеялся, его искаженное лицо было потно, глаза устремлены на Оливера. А тот, взглянув на разинутые рты громко хохочущих придворных и на бледный, искаженный профиль Анны, заревел:
– Да здравствует король!
Это прозвучало как ругательство.
– Инструменты настроены, – ревел Жан де Бон.
Король снова поцеловал руку Анны, он теперь смеялся, как сатир.
Гроза утихла.
Около полуночи пьяная волна пошла на убыль.
