Переговоры начались в понедельник утром. Король был в отличном состоянии духа. Он сразу проявил непреоборимое самообладание и сильный волевой напор; он дружелюбно и вместе с тем деловито парировал всяческие неожиданные выпады, не давал увлечь себя по ложному следу и с самого начала занял первенствующее положение, — как накануне вечером. План противника — проявить побольше резкости, угроз, демонстрировать грубую силу так, чтобы Валуа позабыл обо всякой политической игре, спасая собственную жизнь, — этот план с самого начала рушился. Людовик спокойно, уверенно, словно иначе и быть не могло, стал руководить ходом переговоров; он так естественно, без подчеркивания, без лишних жестов давал чувствовать свое королевское достоинство, что противнику трудно было решиться на оскорбление величества и на прямое насилие. Людовик ни единым словом не намекал на вчерашние угрозы, а герцог не собирался их повторять. Полунамеки Оливера и поведение короля повергли его в такую же неуверенность, как и всех остальных участников заговора.
Но еще важнее было то, что его всегдашнее старое недоверие к Балю усилилось; усилилось и его неудовольствие по поводу приезда коннетабля. Он отлично заприметил странное поведение короля и Балю во время пира и обратил внимание на все обертоны в их диалоге. Но, памятуя замечание Оливера, герцог считал этот диалог великолепно разыгранной сценой, почти доказательством того, что они оба — король и Балю — совместными усилиями добивались общего замешательства и теперь собираются каким-то им одним известным образом извлечь из этого выгоду, прийти к какой-то цели; тут-то, — казалось герцогу, — подтверждается его старое подозрение, что Балю был и остался агентом короля, и что его участие в формировании новой лиги и вся работа его по подготовке свидания двух монархов не что иное, как новый триумф политики Валуа. По тем же причинам не доверял герцог и графу Сен-Полю, которому никогда не мог простить его официального перехода на сторону короля и того, что он принял звание коннетабля; заверения Балю о его сочувствии новой лиге герцог всегда считал чистой болтовней (так как не знал доподлинных взаимоотношений Балю и Сен-Поля, а граф, со своей стороны, ни разу не сделал попытки вновь сблизиться с герцогом), а присутствие Сен-Поля в Перонне Карл считал личным оскорблением со стороны короля.
Король жаждал доказать герцогу все ничтожество и всю нелояльность его бретонского союзника и предложил начать с бретонской проблемы; это приблизительно соответствовало и планам самого герцога. Людовик следовал в данном случае совету Оливера: ни в коем случае не затрагивать вопросы о фландрских городах, и в частности о Льеже, не вдаваться ни в какие доказательства своей лояльности и своего нейтралитета до тех пор, пока не вернется посланец из Льежа. Король ловко повел дело; казалось, важнее бретонского вопроса для него ничего нет на свете. Этой тактикой он добился того, что все прочие спорные вопросы в тот день даже не поднимались. Он подробно и многословно излагал мотивы своего похода на Бретань; затем со свойственной ему образностью дал характеристику герцога бретонского и дал ее в таких выражениях, словно перед ним сидел не союзник враждебной Бретани, а его собственный единомышленник. Герцог, со своей стороны, опасался хотя бы единым словом выказать свое согласие или недоверие. У него были основания полагать, что этот необыкновенный сеньор Ле Мовэ — кто угодно, только не болтливый дурачок, а скорее всего, тончайшее, острейшее из орудий короля; поэтому герцог и не поверил его утверждению (оно было ему доложено), будто у Людовика в кармане лежит сепаратный договор с герцогом бретонским. А король, словно опытный писатель, все усиливал напряженное ожидание и не торопился подойти к развязке; тут уж герцог окончательно заподозрил, что замечание камерария ничего общего с действительностью не имеет и лишь было нарочно предпослано словесным изворотам короля.
К вечеру герцог вдруг перешел в наступление. До него дошли слухи, — они всплыли несколько дней тому назад, — будто между Францией и Бретанью заключен сепаратный мир; но теперь, по-видимому, можно эту басню сдать в архив, так как иначе его величество не преминул бы сделать такое событие отправной точкой переговоров. Король на мгновение растерялся; погиб заключительный эффект, которым он рассчитывал после умелой подготовки неожиданно огорошить противника. Но он быстро овладел собой.
— Такое уж у меня обыкновение, любезный племянник: в дружеской беседе я всегда излагаю факты в самом конце, чтобы сперва иметь возможность убеждать, не принуждая. Я хотел убедить вас в нелояльности вашего союзника, а не в поражении моего врага. Допустим, что слух правилен; но он доказывает одно лишь поражение. А это — далеко не вся истина.
Тут уж герцог не мог скрыть своего волнения. Людовик спокойно вынул два пергамента.
