Людовик дружески кивнул вошедшему Неккеру; он был в превосходном настроении, как всегда, когда мог пустить в ход интригу или политическую махинацию; но он тотчас же увидел по напряженному лицу Оливера, что тот пришел с каким-то важным, решающим известием. Людовик бросил диктовать.
— После, мейстер Альбертус. Теперь оставь нас одних.
Секретарь вышел. Король в беспокойстве спросил:
— Что с тобой, Оливер? Что случилось?
Неккер подошел к королю вплотную, и взор его вспыхивал необычным огнем.
— Государь, — тихо произнес он, — мужайтесь! Ваше подозрение можно считать установленным фактом!
Людовик упал в кресло; губы его побелели, руки дрожали.
— Мужайтесь, государь! — настойчиво повторял Оливер. — Только самообладание может вас спасти! — Он наклонился к уху короля. — Мой гонец возвратился. Льеж охвачен восстанием. Фон Вильдт раньше времени ударил на город…
Он смолк. Король в припадке бешенства колотил кулаками по резным ручкам.
Через некоторое время король успокоился и впал в раздумье; глаза его на вспухшем лице казались маленькими и усталыми.
— Это дьявольское совпадение! — воскликнул он наконец. — Но это еще не доказательство измены!
Оливер, глядя на него, произнес тихо и раздельно:
— Фон Вильдт выступил раньше времени по приказу коннетабля.
Людовик ухватился за ручки кресла и поднялся медленно, сгорбившись, как будто огромная тяжесть давила ему на затылок: лицо напружилось, жилы на лбу надулись так, словно вот-вот лопнут; уставившиеся в одну точку глаза были широко раскрыты, и такая ненависть светилась в них, что Оливер отшатнулся. Король прошел мимо Неккера, тяжело шагая, с согнутой спиной и висящими как плети руками, обошел комнату кругом, оглядывая стены как безумный; затем остановился перед Неккером и схватился за его плечи, словно боясь не удержаться на ногах.
— Да… — задыхался он, — да… я понимаю, понимаю… друг мой, спасения нет…
— Государь, — сказал Оливер с теплотой в голосе, — герцог еще ничего не знает!
Король резко выпрямился, не отпуская плеча Оливера и не спуская глаз с его лица; взор государя выражал сомнение и вопрос.
— А Балю?
— Его высокопреосвященство, — сказал Оливер и слегка улыбнулся, — рассчитывал на то, что весть о льежском мятеже лишь завтра или послезавтра дойдет до Перонны. И он не ошибся, потому что сегодня о случившемся знаем только мы двое, — даже он не знает, даже коннетабль не знает.
Людовик отошел от Оливера, лицо его стало спокойней, напряженная энергия вновь появилась в чертах.
— Теперь мне все понятно, — сказал он, наморщив лоб, — я уже знаю ту единственную возможность спасения, какую подготовил мой Оливер; мы узнали обо всем первые, и мы должны это наше преимущество каким-нибудь образом использовать.
— Да, государь, — оживился Неккер, — известить герцога о случившемся должны именно мы; и мы должны это сделать еще сегодня вечером, и было бы хорошо поручить это дело мне. Завтра рано утром мой гонец, лично мне преданный фландрский монах, состоящий в кое-каких отношениях и с Кревкером, передаст канцлеру то же самое известие якобы независимо от нас; а около полудня его спутник, один из высших герцогских чиновников в Льеже, мой земляк из Гента, на которого я по некоторым причинам имею влияние, в свою очередь доложит герцогу о льежской катастрофе и изложит дело опять-таки в выгодном для нас свете, тогда уж мы сможем более спокойно встретить волну непосредственных известий о мятеже. Тогда взрыв герцогского гнева будет, по крайней мере, ослаблен, а ваша позиция по отношению к нему не поколеблена.
Людовик оглядел его долгим взглядом.
— Оливер, — растроганно прошептал он, — мой Оливер…
Неккер испытывал глубокий и целомудренный стыд перед всяким проявлением благодарности. Душа его за последнее время была слишком истерзана, слишком потрясена, и сокровеннейшие, трепетные чувства уже не оставались послушно и мирно лежать на самом дне ее, как прежде. Оливер знал, что благодарность расстроит его, а короля размягчит. Важно было отбросить всякую чувствительность как нечто, мешающее трезвой воле и хладнокровному расчету. Оливер поспешно перебил короля:
— Вот, государь, что нужнее всего; останьтесь таким, каким вы были. Не выказывайте ни малейшей слабости, ни малейшего сомнения в своих силах. Напротив, пустите в ход несравненное оружие вашей диалектики и фехтуйте им до конца, до насилия включительно, если понадобится. И помните, — у герцога глаз остер, у Балю — острее всех, государь!
Людовик мрачно шагал взад и вперед.
— Если я только выберусь из этой дыры, Тристану придется поработать, — пробормотал он.
