Дьявол полностью

— Королю Савойскому, моему шурину, я предлагаю примирение и дружбу; я уже просил моего миланского союзника прекратить по отношению к нему какие бы то ни было агрессивные действия. Сеньору дю-Ло я дам наместничество где-нибудь на юге и тем его реабилитирую. Вы требуете еще чего-нибудь определенного для лиц, несших при мне почетный караул?

— Нет!

— И вот еще что, — прошептал Людовик, — с нами играли двойную игру. Кто именно, — я знаю, а вы догадываетесь. С Балю я сам рассчитаюсь. Если он в поисках защиты припадет к вашим ногам, вы оттолкнете его?

— Да, — сказал Карл.

— Коннетабль несет за льежскую катастрофу по меньшей мере условную ответственность. Он должен был не дать Вильдту соединиться с льежцами. Выдать его вам, племянник?

— Нет! — ответил герцог после краткого раздумья.

Людовик нагнулся к уху собеседника:

— Хотите его голову?

— Нет!

Король отвратительно сжал толстые свои губы.

— Так я захочу ее, когда придет время.

Около восьми часов, в присутствии всего бургундского двора и королевской свиты, мир был торжественно скреплен на кресте святого Карла Великого[54], который привез с собой Валуа. Зазвонили колокола.

Последняя ночь в Перонне. Король и Оливер уже легли на покой: горницу наполнила мирная тишина, и более свежий, чем давеча, неспертый воздух, — словно бы стены стали тоньше; и в том состоянии отрешенности, которое предшествует близкому сну, Оливеру послышался голос:

— Мой Оливер, я Анну не трогал…

Сердце Неккера забилось с такой силой, что он привстал и, прерывисто дыша, прислушался. Через некоторое время король опять сказал:

— Мой Оливер, я Анну не тронул…

Неккер дышал все прерывистей, словно тайне его стало тесно в груди. Он встал на колени тут же в постели и простонал:

— Государь, простите меня! Государь, я вас…

— Прощаю, мой Оливер, ибо догадываюсь и догадывался о том, что вы нуждаетесь в прощении. Прощаю тебе недобрую мысль твою ради великого и доброго дела, которое ты совершил из любви ко мне, поборов себя самого. Но, брат мой, то зло, что живет во мне, не прощает мне моего доброго поступка; не прощает из-за той недоброй твоей мысли.

Он умолк. Неккер соскользнул с постели и ощупью дополз до него и поцеловал ему руки. Король тихо промолвил:

— Теперь, брат мой, мы знаем друг друга до конца.

В парижском аббатстве Сен-Дени, куда святой Дионис принес усекновенную главу свою для погребения, три дня спустя служили торжественный молебен и пели «Тебе бога хвалим» по повелению короля, отправившегося вместе с герцогом Бургундским в поход на Льеж. Звонили колокола всего города, колокола всей страны.

 В начале ноября, в то время, когда раздраженные упорным сопротивлением и тяжкими потерями солдаты предавались еще в захваченном городе убийствам и грабежу, когда Лимбургская пожарная команда герцога в третий раз устраивала по определенному плану пожар, когда груды разбухших трупов плыли, словно плоты, между льдинами Мааса, а бургундские всадники насаживали на пики бежавших в горы мужчин, женщин и детей, — в это время король вместе со своей свитой и войсками покинул Льеж. Его племянник Карл провожал его вплоть до Гюи, а канцлер Кревкер — до самой границы.

Во время наступления и осады Людовик старался избегать всяких переговоров с участием парламентеров, чтобы не быть скомпрометированным показаниями предводителя ландскнехтов фон Вильдта. У стен Льежа король назначил своим шотландцам значительную премию за голову Вильдта и сформировал отряд стрелков, которому было дано единственное задание: устранить во что бы то ни стало этого человека. Во время страшной вылазки ландскнехтов, которая стоила осаждавшим пятисот человек, Вильдт был убит. Наемники, которым отрезал наступление отборный отряд под личным предводительством герцога, были сметены с лица земли.

При заключительном штурме города, согласно королевскому приказу, пленников не брали.

Неккер, все время находившийся вблизи своего повелителя, дивился ловкости и энергии, с которой Людовик расставлял сети своим открытым и тайным врагам. И, в конце концов, всех этих обуреваемых враждебными стремлениями людей король влек за собой на аркане, как некое многоголовое укрощенное чудище.

Единственным человеком, который тихонько и уверенно выскальзывал из королевских тисков, был — как это ни странно — коннетабль. В Камбре, — первом привале во время похода на Льеж, к французско-бургундскому войску без лишних слов присоединились три лучших его полка, которыми он с величайшим искусством командовал все время осады, так же, как Антуан Бургундский, Филипп Савойский и Понсэ де Ривьер — своими отрядами. Впоследствии, при отъезде короля, оказалось, что эти три отряда по численности не уступали войскам Людовика. И потому Людовик и Сен-Поль, — и тот и другой с улыбкой на устах, — совершенно дружески расстались в области Эн, которая замыкала собой владения коннетабля.