Кардинал не ответил. Людовик наблюдал за ним очень внимательно. Волнение Оливера росло. Король снова заговорил, все тише, все медленнее, и голос его заставлял души присутствующих корчиться, как под пыткой:
— Ваше молчание — знак согласия, Балю. Что к первым трем именам, мною названным, вы ничего не прибавляете, это понятно; но что вы молчите при имени того, кто сейчас стоит за мной, в этом видна либо большая мудрость, либо большой упадок сил. Вы молчите, потому что считаете это нужным, Балю, или потому, что устали?
Кардинал ответил с мукой в лице:
— Я молчу потому, что мейстер действовал, как верный ваш слуга, так, как повелевал ему долг.
— Когда вы впервые его заподозрили?
— В Перонне.
— Вас сейчас не удивляет, что он допустил мой приезд в Перонну?
— Нет, государь. Ведь вы все заранее знали и против всего были вооружены.
Король помолчал. У Оливера задрожали колени, и он закрыл глаза под взглядом Балю.
— Можете ли вы, — тихо и безжалостно продолжал Людовик, — можете ли вы, Балю, — а ведь вы знаток людей и вдобавок вам теперь известно, что Оливер действовал по моему поручению, — можете ли вы, припоминая все, что было, начиная с вашего отъезда из Амбуаза, сказать мне: каждое ли слова Оливера, каждое ли его действие было игрой?
Кардинал снова взглянул в глаза Неккеру, который был этим загадочным допросом потрясен более, нежели пленник; обуреваемый раскаянием, забыв обо всем, Оливер простонал с воспаленным взором, не дожидаясь ответа Балю:
— Нет!
Король не шелохнулся, словно не слыхал ничего. Балю повел плечами, словно его знобило, приподнял слегка голову и сказал громче, чем Оливер:
— Да.
Людовик слегка кивнул головой.
— Чтобы добиться полной уверенности и ясности, которая мне представляется особенно необходимой и важной в этом деле, — продолжал он с убийственной своей мягкостью, — я повторю вопрос в несколько иной форме: можете ли вы, оглядываясь назад, вплоть до вашего отъезда из Амбуаза, объявить какие-либо слова или действия мейстера, хоть на одно мгновение, искренними, а не наигранными, не обманными?
— Да! — прокричал Оливер, не в силах молчать и не дожидаясь ответа Балю.
— Нет! — громко и твердо сказал кардинал.
Король встал с торжественной серьезностью судьи.
— Ваше высокопреосвященство, — проговорил он ясным голосом. — Вы хорошо сделали, что не послушались наветов лукавого. Оба ваши ответа — ваше «да» и ваше «нет» — спасают вам жизнь. В противном случае вам бы не сносить головы, как и тем трем господам, о которых мы только что говорили. Вам самим виднее, чем диктовались ваши ответы: политической мудростью или христианским смирением. Полагаю, что и тем, и другим; ибо, если бы вы обвиняли человека, спасшего жизнь короля, то король был бы принужден казнить обвинителя — того единственного человека, который может обвинять; а благодаря христианскому смирению вашего ответа мы вновь возымели должное уважение к вашей святейшей особе. За оскорбление величества и государственную измену я вынужден обезвредить вас, кардинал Балю. Я не предам вас казни — всенародной или тайной, как тех трех; ни единого волоса не упадет с вашей головы, я просто по своему обыкновению, отправлю вас в подземный каземат и позабуду о вашем существовании.
Широкие плечи прелата задрожали, казалось, он вот-вот упадет. Оливер бросился к нему, но Балю уже снова твердо стоял на ногах; он схватил наперсный крест и поднял его, как бы защищаясь, навстречу Оливеру:
— Изыди, сатана!
Неккер отошел с расстроенным лицом. По лицу Людовика пробежала улыбка. Он обратился к сеньору Тристану:
— Повелеваем тебе, генерал-профосу Франции, предать суду Жана Балю, кардинала-архиепископа Анжерского, по обвинению в государственной измене и оскорблении величества. Члены суда будут мною назначены.
Кардинал опустился на колени и произнес звучным голосом: — Solve vincla reis, profer lumen caecis.[56]
Потом он стал тихо молиться. Король обнажил голову.
— Аминь, — сказал прелат.
— Аминь, — сказали Людовик и сеньор Тристан.
Оливер молчал.
Король решил вернуться на следующий день в Турень, не заезжая в столицу; Людовик всю жизнь терпеть не мог торжественных въездов, процессий, парадов.
Когда король — еще до допроса кардинала — сообщил об этом своем решении приближенным и увидел радость, вспыхнувшую в глазах Неккера, он, быстро замявшись, переменил разговор. Во время сцены с Балю Людовик отлично рассчитал, каково будет действие его неожиданных вопросов на Оливера. Возвратившись в свой кабинет, он серьезно и без малейшего удивления выслушал вопрос все еще не оправившегося от потрясения мейстера:
— У вашего величества несомненно найдется для меня работа в Париже?
