— Чудесно, — сказал Людовик, — и вот еще что, братец, — если мой племянник Карл Бургундский серьезно хочет выдать Марию за вас замуж, — а я в этом сомневаюсь, — то с моей стороны вы безусловно не встретите препятствий.
Оливер, сеньор Тристан и Жан де Бон насмешливо осклабились.
Анна послала Даниеля Барта спросить мейстера, не может ли он подарить ей хотя бы четверть часа времени? Даниель Барт точно передал и слова эти и смиренный тон ее просьбы, как бы подчеркивая брошенный мейстеру немой упрек. Оливер, чрезвычайно холодно отпустив Даниеля Барта, все же поспешил в свои комнаты; он не был там уже целую неделю. Впрочем, — как он сам заметил про себя, — то не была уступка чувству; не было тут и беспокойства об Анне, но было странное какое-то предчувствие, что Анна зовет его недаром, что дело касается того самого темного и трудного вопроса, который занимал теперь и его, и короля, и на который Людовик, — благодаря непривычной внутренней борьбе трезвого политического расчета со страстью, — все еще не в силах был ответить. Оливер очень быстро уловил, что хотя король и ведет переговоры совершенно в его, Неккера, духе, запугивая брата, но это не больше, как компромисс Людовика с самим собою, компромисс, ни к чему в дальнейшем не обязывающий и ничему не могущий помешать.
Что же до династического плана Неккера, ради которого потребовалось бы отпустить Карла на известный срок и призвать на супружеское ложе королеву — старую, совсем уже чужую женщину, — то король ни единым словом, ни единым жестом не давал еще повода думать, что может на это согласиться. Оливер знал, что почти все эти ночи Людовик провел с Анной.
Анна сидела за пяльцами; она подняла бледное лицо, когда вошел Оливер. Ее черты слегка заострились, губы словно стали тоньше от невысказанных мыслей. В углах рта появились тонкие горькие складки, какие бывают у людей, прежде любивших смеяться, а теперь одиноких и безрадостных. Она принадлежала к женщинам, которые не умеют плакать, поэтому тени под слегка затуманенными глазами не носили следов слез и не старили ее, а напротив — в противоположность чистому, целомудренному рту — придавали ее лицу что-то развратное.
Оливер холодно и учтиво поцеловал у нее руку.
— Чего ты хочешь, Анна? — спросил он, скользнув по ней взглядом.
— Спасибо тебе, — сказала она тихо, глядя на него большими, широко раскрытыми глазами, — спасибо тебе, что ты так скоро пришел, Оливер. Я, собственно, ничего не хочу. Меня лишь мучит что-то вроде надежды, Оливер.
Неккер криво улыбнулся.
— Ты что ж… надеешься родить дофина? — грубо спросил он.
Она опустила глаза и печально проговорила:
— Я надеюсь, что ты ко мне вернешься, Оливер.
Неккер сурово, без единого слова покачал головой и повернулся, чтобы уйти. Анна покорно склонила голову и обняла руками колени. И она не подняла головы, когда закричала ему вслед:
— А он этого боится!
Оливер, весь взбудораженный, остановился: неужели Людовик сам сказал ей это? Значит, самых сокровенных своих мыслей Людовик не таит от нее, — мыслей, которые ему, Оливеру, не решается поверить? Неужто любовь эта становится опасной?
— Чего он боится? — кинул Оливер через плечо.
— Что ты, советуя ему, думал обо мне, хотел меня вернуть… хотя…
Она запнулась, боясь сказать слишком много.
— Хотя…? — настойчиво переспросил Оливер.
Она торопливо зашептала:
— Хотя ты и сказал ему, что он может ни в чем не изменять привычек своей частной жизни.
«Буквально мои слова! — удивился про себя Оливер. — У него нет тайн от нее; но он скрытничает со мной!» — Оливер снова обернулся к Анне.
— Его боязнь так же необоснованна, как и твоя надежда; теперь ты это знаешь, Анна, — сказал он сурово. — То, что я советовал ему, я советовал честно. Ты не будешь его удерживать, Анна?
Ока не глядела на него.
— У меня нет на это права, — просто отвечала она, — но видишь ли, Оливер, — она говорила все медленнее, — он, кажется, очень меня любит и… думается мне, всякая другая женщина ему противна… И он, пожалуй, не сможет…
Оливер прикусил губу. Это было как раз то, чего он боялся. Горькие воспоминания охватили его: разве сам он, обладая Анной, помышлял о другой женщине?
— Ты сегодня ночью у него? — спросил он, отвернувшись.
— Да.
— Я приду с ним вместе в башню, — сказал он. — Устрой так, чтобы ты могла слышать наш разговор.
— Да, — сказала она и протянула ему руку. Он холодно и вежливо склонился над ней и пошел к двери.
На пороге он сказал:
— Хорошо было бы, Анна, если бы ты заболела, на то время, когда здесь будет королева.
— Я охотно заболею, Оливер, — прошептала она.
