— Благодарю вас, государыня, — медленно произнес он, — вы облегчаете мою задачу; вы сами только что разрешили мне говорить прямо. Если бы я услышал от вас хоть слово надежды, то был бы вынужден сказать, что король возвращает вам свою любовь и потому желает возобновить супружеские отношения. Это была бы ложь или оскорбление, какое вы уже испытали.
— Сеньор! — воскликнула сдавленным голосом королева, — к чему вы клоните?
— К правде, — быстро ответил Неккер, — и к долгу, всегда тяжкому и всегда возвышенному. Протестовать во имя мелких сантиментов против того решения, которое я имею вам сообщить, — привилегия мелких людишек. Вы же, ваше величество, должны понять и принять высокую, державную цель этого решения. Истина заключается в том, государыня, что король думает не о вас, а о династии.
Шарлотта вскочила.
— И что же он решил? — спросила она в смятении.
— Этой ночью он будет молить бога и вас подарить ему сына, — сказал Оливер ясно и спокойно.
Королева сделала резкое движение рукой и обнажила зубы, словно хотела вскрикнуть «нет!», но сдержалась и снова опустилась в кресло, глядя на незнакомца широко раскрытыми глазами.
— Наследник престола — принц Карл, — сказала она глухим, но уже твердым голосом. — Значит, королю заранее известно, что младший брат умрет раньше его? Не отвечайте, сеньор, я знаю, как Людовик распоряжается судьбою и будущим людей. Я знаю… все знаю теперь, я узнаю его приемы…
Она помолчала, устало улыбаясь; потом прошептала:
— Еще одно, сеньор, — я уже старая, изношенная женщина, и я ему противна… но нет, что мне до этого! Пусть он придет. Разве я смею сказать: пусть не приходит? Или пусть прикажет мне явиться, куда ему угодно. Но чтобы он не оскорблял меня больше! Чтобы не смотрел на меня! Он и так знает, на что я похожа. Быть может, он знает и то, каково мне жилось все это время.
— Можно мне поцеловать ваши руки, государыня? — попросил Оливер.
Король ужинал один. Даже Тристан и Жан де Бон, обычные участники королевских трапез, сегодня отсутствовали. Даже Оливер, прислуживавший королю, должен был стоять позади него. Людовик испытывал страх и отвращение перед тем, что должно было совершиться этой ночью; и всякое человеческое лицо было ему глубоко противно. Он поспешно и молча глотал острые, приправленные разными пряностями кушанья, пил возбуждающие настойки и крепкие, золотистые ликеры. Пил он быстро и много. Неккер видел только тщедушную, вздрагивающую его спину; нагибаясь, чтобы наполнить кубок, он видел твердый, жесткий профиль Людовика, — и тогда король закрывал глаза. После ужина король еще долго сидел за столом, вытянув руки, втянув голову в плечи, и много пил. Вдруг он вскочил, отшвырнув тяжелое кресло так, что Оливер должен был подхватить его, Людовик повернул к нему жесткое, злое лицо.
— Ты где будешь спать? — резко спросил он.
— Там, где всегда сплю в последнее время, — спокойно ответил Оливер, — рядом со спальней вашего величества.
Король быстро подошел и схватил Оливера за руку.
— Не ходи к ней, Оливер, — взмолился он.
— Она больна, — холодно произнес Оливер. Людовик на мгновение отступил, а затем с еще большей силой вцепился в его руку:
— Ты ее, — крикнул он, — Оливер, ты ее…
Неккер посмотрел ему в глаза.
— Она это сделала сама… чтобы вам было легче, ваше величество.
Король взмахнул руками и улыбнулся куда-то вдаль.
— Вот это мужество! — прошептал он и выбежал вон.
Оливер посмотрел ему вслед и покачал головой.
«Боюсь, что это не мужество, а усталость и у нее и у него. У них нет мужества». — Он пожал плечами и хлопнул в ладоши. Явились лакеи и стали убирать со стола. Оливер медленно прошел в свою горенку; он чувствовал, что в эту ночь навряд ли уснет. Мысли и чувства тех трех людей, которых он насильственно соединил и разъединил, осаждали его теперь со всех сторон.
«Для чего мне все это нужно?» — спросил он сам себя, и еще спросил: «Кто же здесь Оливер?» — И снова покачал головой. Ему не хотелось теперь быть королем; ему не хотелось теперь быть Неккером. Хорошо бы уйти в сон, в смерть, в ничто; но как трудно достижимо и одно, и другое, и третье! Ле Мовэ! Нечистый! Ведь не без причины люди дали ему такое имя. А дух Нечистого всегда бодрствует, всегда начеку; и он вечен. Что делать? Молиться? В каждом углу и над каждой дверью висят распятья. Но молиться иной раз так же трудно, как уснуть или умереть. О чем мне молиться, и кто меня услышит? Кто вопрошает, тот уже не может молиться. Бог — это извечное отрицание всяких вопросов, всяких сомнений. Вот что помогло бы: побыть немного с хорошим человеком. Анна была хорошая. Это было, но прошло… А кто виноват? Побыть с детьми — вот бы хорошо! Но в этой каменной гробнице, именуемой дворцом, нет детей.
