На секунду Оливеру под влиянием усталости захотелось было увидеть добродушную, полнокровную физиономию Жана де Бона и услышать его вкусный хохот. Оливер даже повернулся, чтоб пойти искать его. Но тут же загнал внутрь душевную свою муку и сам захохотал над собой, заткнув уши, чтобы не слышать отвратительного эха, и быстро побежал к себе в горенку. От постели, от книг, от веселого и жаркого огонька свечки веяло спокойствием; и ему стало легче. Он не разделся.
Он раскрыл любимого своего Лукана[70] и стал читать прозрачные, холодные, слегка стеклянные строфы «Фарсалии».
Полчаса спустя он услышал, что к двери его приближаются шаги, широкие, твердые шаги Даниеля Барта. Оливер отодвинул от себя книгу. Он не удивился позднему приходу, он не волновался. «Еще не раз меня сегодня ночью потревожат, на то я здесь».
У двери еще не постучали, а он уже крикнул:
— Войди, Даниель!
Барт вошел с озабоченным, заспанным лицом.
— Да, это я, — сказал он, слегка растерявшись.
— Госпожа Неккер желает меня видеть? — спросил Оливер, с равнодушным видом раскрывая фолиант. — Ей лучше, надеюсь.
Он не посмотрел на своего слугу; он ожидал, что тот скажет «нет», что он, быть может, принесет дурную весть. В эту ночь все могло случиться. Но Даниель сказал «да», — сказал отрывисто и сердито. Оливер перелистывал книгу, потом стал читать и, казалось, забыл о присутствии Барта.
— Мейстер, — завопил Барт, — да вы хоть посмотрите на меня, выслушайте, что я вам скажу, ведь я к вам от больного человека и в такой час!
Оливер послушно поднял на него взгляд.
— Ладно, ладно, — сказал он, улыбаясь, — ведь ты сказал, что ей лучше; значит, противоядие помогло.
— Ну да, — недовольно буркнул Даниель, — по крайней мере она уже не бредит. Только вы бы сами лучше посмотрели, она вас требует. Что-то ее мучит. Идемте со мной, мейстер. Идемте сейчас же.
Оливер не тронулся с места.
— У меня сегодня дежурство? — сказал он, колеблясь.
— У вас дежурство? — изумился Барт. — Здесь, в вашей комнате, над книгой! А если бы даже у вас и было дежурство, — разве можете вы отказать госпоже в ее просьбе? И если даже король запретил, а вы бы хотели…
— Король запретил мне покидать эту комнату, — прервал его Оливер.
— Ну, если бы вы только захотели, — закричал Даниель, — вам бы ничто не помешало! Я вам пятнадцать лет служу, мейстер, и я вас знаю! Простите меня, мне стыдно за все, ей-богу…
Он повернулся, чтобы уйти, Неккер вскочил и закричал:
— Черт бы тебя побрал, если я не хочу того, чего ты хочешь, то для чего господь бег дал тебе такой рост и плечи в косую сажень? Боишься что ли, что я сильнее тебя?
Барт смотрел на него, ничего не понимая; потом он широко осклабился, ни слова не говоря, схватил Оливера за плечи так, что у него подогнулись колени, поднял его на руки и унес, как ребенка.
Анна лежала на подушке с желтым, прозрачным лицом. Глаза еще лихорадочно блестели; но тело уже не сотрясалось от жара и озноба. Оливер подошел к ее постели и нащупал пульс.
— Спокойно, спокойно, — неласково сказал он, — ты ведь знаешь его нелепую ревность, Анна. Зачем ты зовешь меня в такой час? Сегодня от него всего можно ожидать.
— Я хорошо знаю, чего можно ждать от него, — сказала она совсем тихо, не спуская глаз с Оливера, — потому-то я и звала тебя, Оливер; ты бы мог быть добрее ко мне, Оливер…
Неккер опустил голову; он ослабел под взглядом ее больших, серых, усталых глаз.
— Он сейчас там, у нее, — прошептала она через некоторое время, и ему показалось (он не глядел на нее), что она говорит откуда-то издалека, что голос ее доносится сквозь стены.
— Да, — пробормотал он. Затем услышал:
— Он… не… сможет… Он меня любит… одну меня…
Оливер мгновенно вскинул на нее взор словно против воли, словно чья-то нежная, сильная рука подняла его за подбородок. И он увидел прежнюю ее улыбку, чарующую улыбку Анны. Тихое сияние исходило от улыбающегося ее лица, и он увидел прежнюю свою любовь, чудесную любовь свою к Анне. Сердце его застучало, и он вскрикнул:
— Кто, Анна?
Или он не крикнул, а лишь в душе его раздался этот крик. Потому что Анна не отвечала; она сказала только:
— Хочешь, чтобы я помогла, Оливер? Я бы могла помочь…
Неккер сжал виски кулаками. — Кому помочь? Кому помочь? — и тут же он крикнул:
— Кому помочь, Анна?
— Королю, а тем самым и тебе, Оливер. Зачем ты спрашиваешь?
«Зачем я спрашиваю, зачем я спрашиваю, — стонала его душа. — Зачем я спрашиваю, когда я знаю. Знаю, и все-таки спрашиваю; Анна, Анна, разве он и я — одно?»
Этого Оливер не произнес вслух, ибо Анна молчала; подбородок ее дрожал, зубы тихо стучали; в глазах ее стояли слезы. Пленительная улыбка ее угасла. — Неккер посмотрел на ее больное лицо.
