Все в одинаковых масках – олени. Из головных венцов вырастают, приподнимая капюшоны, высокие заостренные рога.
Кажется, все они мужчины, и довольно крупные. Может быть, охрана?
– Я не знал, придете ли вы.
Франческа резко развернулась навстречу бестелесному голосу, едва не наткнувшись на лакея, у которого взяла вино. Рядом с ним стоял, склонив голову и глядя на нее, человек в маске льва: такой же, как у нее, высокий ворот, роскошная золотистая грива, напоминающая солнце.
Нет, не Чандлер! Плечи ее опустились.
Это Лютер Кенуэй.
Франческа сделала то же, что всегда, когда пугалась: вздернула подбородок, расправила плечи, оскалила зубы.
На сей раз – фигурально.
– С радостью ответила бы на ваше приглашение, но… – И Франческа выразительно пожала плечами. Он промолчал, и она продолжала: – Однако вы потрудились подобрать костюм для гостьи, которая, по вашему мнению, могла и не прийти. – И она отхлебнула еще вина.
Для человека с такими деньгами и влиянием, честно говоря, вино могло быть и получше.
– Я сказал, что не знал этого точно. Однако, признаюсь, был уверен, что придете. – В голосе из-под маски звучали рокочущие нотки, словно под ней в самом деле скрывался лев, готовый зарычать.
– И что же внушило вам такую уверенность? – поинтересовалась Франческа, отступив и встав с ним плечо к плечу, чтобы не обращаться к этой пугающей маске.
– Я знаю, что вы любознательны. – Губы его, знакомые и чужие, растянулись в недоброй, почти жестокой улыбке. – И был уверен, что не откажетесь удовлетворить свое любопытство.
Что-то в этих словах – или, скорее, в тоне – ее задело. Так Кенуэй воображает, что хорошо ее изучил? И что еще он о ней знает, или думает, что знает?
– Так это и есть Кровавый Совет? – С притворным равнодушием Франческа окинула взглядом зал. Внутри все трепетало. Невозможно поверить: наконец-то она у цели!
Осталось понять, как безвозвратно погубить их всех.
– Все это может стать вашим! – промурлыкал он.
Франческа бросила на него острый взгляд.
– Дорогая моя графиня, вы должны знать, что я слов на ветер не бросаю. Мое предложение было совершенно серьезным. Мне кажется, мы с вами вполне друг другу подходим.
– Хотите сказать, я вам подхожу.
Он с театральным смирением склонил голову.
– А вы полагаете, мне нечем вас соблазнить?
Франческа пожала плечами.
– Я уже графиня, и более высокого титула вы мне не предложите, – начала перечислять она. – Возможно, вы богаче, но и мне хватит денег на сто лет безбедной жизни. Интереса к политике у меня нет. А если я выйду за вас, все мое станет вашим. Так чем же должно соблазнить меня ваше предложение, лорд Девлин?
Она ждала, что он рассердится, но вместо этого Кенуэй весело рассмеялся.
– Да вам просто нечего желать от жизни! – добродушно заметил он. – Любопытно знать, для чего же тогда вы посетили мое скромное мероприятие?
– Может быть, посмотреть, что еще вы сможете предложить, – ответила она, игриво склонив голову, и ощутила, что такой ответ ему по душе.
– Миледи, я могу предложить то, чего вы желаете больше всего на свете. Все, что от вас требуется – скажите мне, что это!
Правда. Справедливость. Нет, больше – месть.
– Свобода, – сорвалось с ее уст; и болью отозвалось в груди эхо этого неожиданного, и нежданно правдивого ответа.
– Так взгляните вокруг, дорогая моя!
Франческа обвела взглядом зал, и ощутила все ту же смесь смятения, возбуждения и отвращения.
Кенуэй положил тяжелую руку ей на плечо. Вся сила воли понадобилась Франческе, чтобы не отшатнуться.
– Свобода – это именно то, что я вам предлагаю. Именно этого ищут те, кто нам предан.
Она подняла на него взгляд, полный неподдельного удивления.
– Я думала, сюда приходят за властью. За богатством. Политическим влиянием, или…
Но он решительно покачал головой, прервав ее речь в самом начале.
– Богатство помогает достичь влияния, – согласился он. – Сочетание того и другого образует власть. Но открою вам секрет, милая лисичка… – Он склонился к ней, словно лев готовился поцеловать лису. – Власть – лишь иллюзия. Орудие, помогающее нам достичь истинной цели. Единственного, что имеет смысл само по себе и для каждого из нас.
– Боюсь, я… не улавливаю.
– Свободы! – отозвался он глубоким звучным голосом, и словно, вторя ему, всхлипнула на хорах виолончель.
– Ничто в этом зале не говорит мне о свободе! – Она указала подбородком на женщину с заткнутым ртом, разносящую гостям напитки, и поспешно отвела взгляд, опасаясь тошноты.
– Подумайте вот о чем, миледи. Верности кому и чему требовали от нас столетие за столетием? Кому и в какой очередности мы были обязаны хранить верность?
Она не отвечала, и он пояснил:
– Сперва Богу, затем Родине. Семье. Общине. И наконец, на последнем месте – самому себе. – Он остановился, повернулся к ней: – И куда же ведет нас эта философия?
