Все свои ночи я проводил у Марты. Я приходил к ней в половине одиннадцатого, а уходил утром, часов в пять или шесть. Через стены я больше не лазил. Я удовлетворялся тем, что открывал дверь своим ключом; хотя и подобная простота требовала некоторых забот. Чтобы колокольчик никого не разбудил, я с вечера оборачивал его язычок ватой. Возвращаясь поутру, я ее снимал.
Дома в моих отлучках никто не сомневался; не были они тайной и в Ж… Мартины домохозяева и пожилая чета с первого этажа уже давно косо посматривали в мою сторону и едва отвечали на мои приветствия.
Утром, в пять часов, стараясь ступать как можно тише, я спускался по лестнице с башмаками в руках и обувался уже внизу. Однажды я столкнулся на лестнице с разносчиком молока. У него в руках были бутылки, у меня башмаки. Он пожелал мне доброго утра с недоброй ухмылкой. Я тут же решил, что Марта пропала. Наверняка он растрезвонит об этом по всему Ж… Но больше всего меня при этом удручал мой собственный нелепый вид. Я мог, конечно, купить у парня его молчание, но не сделал этого — просто не знал, как взяться за дело.
Когда мы увиделись с Мартой днем, я не посмел ей ничего рассказать. Впрочем, к ее репутации этот эпизод уже не мог ничего добавить. Вопрос был давно решен. Молва сделала нас любовниками задолго до того, как это произошло в действительности. Мы-то ни о чем таком даже не догадывались. Но вскоре пришлось прозреть. И вот как-то раз я нашел Марту в совершеннейшем изнеможении. Оказалось, хозяин только что ей рассказал, как уже в четвертый раз подстерег мой уход на рассвете. Он, дескать, сначала отказывался верить своим глазам, но затем был вынужден смириться с очевидностью. Заодно, кстати, и пожилая чета снизу жаловалась, якобы, что мы шумим и днем, и ночью. Марту все это сразило наповал. Она хотела съехать тотчас же. Но нам после этого и в голову не пришло вести себя не так резво во время наших свиданий. На это мы были неспособны. Привычка была усвоена уже слишком глубоко. Только тогда Марта стала понимать кое-что из того, что раньше ее удивляло. Например, ее единственная подруга, которой она дорожила по-настоящему, молодая шведка, вдруг перестала отвечать на ее письма. Я выяснил потом, что какой-то доброхот, заметив нас в поезде обнявшимися, посоветовал ей не встречаться больше с Мартой.
Я заставил Марту пообещать мне, что в случае, если разразится какая-нибудь драма, будь то с ее родителями, будь то с мужем, она проявит твердость. Угрозы домовладельца, кое-какие из долетавших до меня слухов давали мне все основания и бояться, и одновременно надеяться на решительное объяснение между Мартой и Жаком.
Марта умоляла меня заходить к ней почаще, пока Жак будет в отпуске. Она уже рассказывала ему обо мне. Я отказывался — из опасения плохо сыграть свою роль в присутствии другого мужчины, увивающегося вокруг нее. Жакова побывка должна была длиться одиннадцать дней, но при некоторой изворотливости он смог бы добавить к ней еще пару. Я заставил Марту поклясться, что она ежедневно будет писать мне «до востребования». Прежде чем отправиться на почту, я подождал три дня, чтобы наверняка найти там письмо. Их оказалось уже целых четырех. Но получить письма на руки я не смог — не хватило какой-то бумажки, удостоверяющей личность. Мне тем более стало не по себе, что я уже подделал свое свидетельство о рождении, поскольку правила допускали пользование почтой «до востребования» лишь с восемнадцати лет. Я настаивал, заглядывая в окошечко, больше всего желая швырнуть в глаза барышни, выдающей корреспонденцию, горсть молотого перца, завладеть своими письмами и дать тягу. В конце концов, поскольку на почте меня все-таки знали, я сумел договориться, чтобы письма переслали моим родителям.
Решительно, слишком многому мне еще предстояло научиться, чтобы стать мужчиной. Вскрывая письмо от Марты, я с сомнением спрашивал себя, как удалось ей справиться с этой задачей — написать любовное письмо. Я просто забыл, что из всех разновидностей эпистолярного жанра любовное письмо — самая незамысловатая; была бы любовь, а остальное приложится. Я нашел, что Мартины письма восхитительны, не хуже самых изысканных, какие только мне доводилось читать. Хотя ничего такого особенного в них не было, Марта писала о вещах вполне заурядных, да еще о том, какая это мука — жить вдали от меня.
Меня удивляло, что пытка ревностью оказалась гораздо слабее, чем я предполагал. Жак уже начинал казаться мне этаким вечным мужем; я напрочь забыл о его молодости и видел в нем чуть ли не старикашку.
Сам я Марте писем не писал, это было бы слишком рискованно. В сущности, я был этим даже доволен, ибо, воздерживаясь от переписки, не давал пищи смутным опасениям, возникающим перед любым новым предприятием, что окажусь неспособным, что мои письма могут шокировать ее, или показаться наивными.
