Г-н Гранжье находил подобную целомудренность вздорной. Г-жа Гранжье ее оправдывала, внушая и мужу, и зятю, что те ничего не смыслят в тонкостях женского естества. Она была даже польщена тем, что Жак занимает в чувствах ее дочери так мало места. Поэтому все, что Марта отнимала у своего мужа, г-жа Гранжье тотчас же присваивала себе, находя все эти тонкости и щепетильности весьма возвышенными. Таковыми они, впрочем, и были, но по отношению ко мне.
В те дни, когда Марта, по ее собственным словам, чувствовала себя хуже всего, она настаивала на прогулках. Жак хорошо сознавал, что это отнюдь не из удовольствия пребывать в его обществе. На самом деле Марта, никому не осмеливаясь доверить свои письма ко мне, самолично относила их на почту.
Я еще больше поздравлял себя с невозможностью отвечать ей, ибо, появись у меня возможность нарушить молчание, я обязательно вступился бы за бедную жертву, то есть за Жака, узнав, каким пыткам ока его подвергает. Порой меня самого ужасало все то зло, которому я был причиной, а порой — наоборот, я убеждал себя, что Марта еще недостаточно покарала Жака за то, что он похитил у меня ее девственность. Но, поскольку ничто другое, кроме страсти, не способно сделать нас менее чувствительными, я был в общем-то даже доволен, что не могу писать, и Марта, таким образом, продолжала изводить Жака.
Он уехал в отчаянии.
Все решили, что приступы болезненной раздражительности, которыми страдала Марта, вызваны удручающим одиночеством, в котором она пребывала последнее время. Ведь ее родители и муж были единственными, кто еще не знал о нашей связи, а домовладелец не осмелился ничего сообщить Жаку из уважения к мундиру. Г-жа Гранжье уже поздравляла себя с тем, что вновь обрела дочь, и что они заживут вместе, как до ее замужества. Поэтому семейство Гранжье не могло прийти в себя от изумления, когда на следующий день после Жакова отъезда Марта объявила, что возвращается в Ж…
Я встретился там с ней в тот же день. Первое время я даже лениво ворчал на нее за то, что она была такой злюкой. Но когда от Жака пришло первое письмо, меня охватила паника. Он писал, что раз Марта его больше не любит, тем легче ему будет найти свою смерть.
Мне и в голову не приходило увидеть в этом какой-нибудь «шантаж». Я тут же счел себя повинным в чужой смерти, забывая, что сам ее желал. Я сделался еще более непонятливым и несправедливым. Куда бы мы ни свернули, открывалась рана. И напрасно Марта твердила мне, что гораздо более бесчеловечным по отношению к Жаку будет поощрять его надежды; именно я заставлял ее отвечать ему как можно ласковее. Именно я надиктовал его жене те единственные по-настоящему нежные письма, которые он от нее когда-либо получал. Она писала их через силу, плача и брыкаясь, но я грозил ей, что если она не подчинится, то никогда больше меня не увидит. Выходит, что своими единственными радостями Жак оказался обязан угрызениям моей совести.
Я понял, насколько его желание самоубийства было искусственным, потому что надежда все-таки прорывалась в его письмах, которые он присылал в ответ на наши.
И я восхищался собственным благородством по отношению к бедняге Жаку. Хотя действовал так лишь из мелкого эгоизма да из страха стать виновником преступления.
Итак, вслед за драмой настала счастливая пора. Увы! Меня не покидало ощущение, что это продлится недолго. Причиной тому были мой возраст и безволие. Я ни на что не мог решиться окончательно: ни на то, чтобы покинуть Марту, которая, возможно, забыла бы меня и вернулась к супружескому долгу; ни на то, чтобы толкнуть Жака к смерти. Наш союз был предоставлен всецело ходу войны, подписанию перемирия и окончательному возвращению войск. Если Жак прогонит свою жену, она достанется мне. Если же нет, то я не чувствовал себя способным отбить ее силой. Наше счастье было всего лишь замком из песка. Разве что не было определено точное время прилива, но я надеялся, что он начнется как можно позже.
Теперь именно очарованный Жак защищал Марту от матери, недовольной ее возвращением в Ж… Это возвращение лишь подлило масла в огонь, возбудив в г-же Гранжье некоторые подозрения. Другим поводом для подозрений стало упорное нежелание Марты завести прислугу; это возмущало не столько даже ее собственную семью, сколько свекра со свекровью. Но что они могли поделать даже все вместе против Жака, ставшего нашим союзником благодаря доводам, которые я внушил ему при посредничестве Марты?
И вот тут весь Ж… открыл по ней огонь.
