– Видите ли, – сказал Уэнкинс, обманутый моей сдержанной реакцией, – мы думаем... то есть «Уорлдис»... мы надеемся, что вы согласитесь...
– Правда? – я с трудом держал себя в руках. – Как вы думаете, почему я не согласился, чтобы «Уорлдис» платила за мое пребывание здесь?
Уэнкинс помрачнел. Фирма давила на него с одной стороны, а я с другой. Он в самом деле был несчастен. На лбу его выступили капли пота.
– Я понимаю, но, – он растерялся не на шутку, – видите ли... все они... эти организации... они согласны оплатить.
Я сосчитал до пяти. Когда мне показалось, что голос меня слушается, я сказал:
– Мистер Уэнкинс, будьте любезны передать руководству «Уорлдис», что я не могу. Я буду присутствовать на премьере и на небольшом приеме до или после нее. Как мы договаривались, так оно и будет.
– Да, но... мы обещали этим людям, они рассчитывают...
– Мой агент предупреждал вас.
– Но наша фирма...
«Чтоб она провалилась, ваша фирма!» – подумал я, а вслух сказал:
– Одним словом, я отказываюсь.
– Но, извините, они будут бойкотировать ваши фильмы, если вы откажете... ведь мы... э-э... взяли на себя обязательства...
– Вы должны признать, что сделали это без моего согласия.
– "Уорлдис"... дирекция будет огорчена...
– Разумеется, но в основном тем, что это повлияет на прибыль. Вы сами виноваты. Если вы думаете, что ангажировали меня, то ошибаетесь.
Клиффорд Уэнкинс смотрел на меня со скорбью, ван Хурен с интересом, а я сознавал, что сорвался. Мне стало жаль Уэнкинса, и это помогло собраться.
– Скажите дирекции, что я все равно на всю следующую неделю уезжаю из Иоганнесбурга. Можете добавить, что будь я предупрежден заранее, я, может быть, согласился бы.
Уэнкинс сглотнул слюну.
– Мне приказали уговорить вас...
– Мистер Уэнкинс, даже ради вас я не могу этого сделать, меня здесь не будет.
Он смотрел на меня глазами побитой собаки.
Ван Хурен глядел на меня с любопытством.
– Почему вы ему отказали? – спросил он.
Я усмехнулся. Злость, которую вызывал Уэнкинс, была как аллергия. Исчез он, ушла и злость.
– Принципиально не участвую в конкурсах красоты, благотворительных обедах, премьерах... Это не мой стиль.
– Понимаю. Но почему?
– Потому что у меня не хватает на это ни сил, ни терпения.
– А мне показалось, что вы умеете владеть собой.
Я вновь улыбнулся и покачал головой. Мне не хотелось выглядеть капризным, поэтому я не стал говорить, что публичные выступления меня убивают, что я чувствую себя раздавленным, уничтоженным, лишенным индивидуальности, а тосты в мою честь вызывают во мне острое чувство стыда. Единственный знак признания, который мне нравится, – это аншлаг в кассе кинотеатра, где идет мой фильм.
– А куда вы собираетесь на будущей неделе? – спросил он.
– В дебри Африки, – ответил я и рассмеялся.
Мы пошли взглянуть на лошадей перед заездом.
Я узнал одну из кобыл Нериссы; Лебона шла под восьмым номером.
– Выглядит неплохо, – заметил ван Хурен.
– Да, – согласился я, – три четверти дистанции пробежит отлично, а потом вдруг устанет, начнет отставать и придет к финишу мокрой, обессиленной и задыхающейся.
– Откуда вы знаете? – удивился ван Хурен.
– Догадываюсь. В среду именно так бежал Ченк.
– И это происходит со всеми лошадьми Нериссы?
– Судя по отчетам, да.
– Ну и что бы вы посоветовали Нериссе?
Я пожал плечами.
Пока еще не знаю... Наверное, сменить тренера.
Мы вернулись на трибуну, а Лебона пробежала так, как я предсказывал. Так как ван Хурен и я неплохо чувствовали себя в обществе друг друга, мы отправились туда, где стояли столики, и заказали прохладительное.
Это был первый теплый день после моего приезда, посетители снимали пиджаки.
В ответ на мое замечание о погоде ван Хурен вздохнул.
– Мне больше нравится зима, – сказал он. – Здесь тогда прохладно, сухо и солнечно. Летом чересчур влажно и жарко.
– Мне казалось, что Южная Африка – страна почти тропическая.
– Так оно и есть. На побережье всегда жара, даже в это время года.
На наш столик упала тень. Я поднял голову.
Эти двое были мне очень хорошо знакомы: Конрад и Эван Пентлоу.
Я представил их ван Хурену и принес стулья. Конрад, как всегда, был настроен поговорить, но Эван опередил его.
– Теперь ты уже не сможешь показаться на премьере «Человека в автомобиле», – пустился он с места в карьер.
– Не много ли на себя берешь? – спросил я в шутку, – это ведь не только твоя картина.
– Моя фамилия стоит первой, – отрезал он, – перед названием.
– До моей?
Я знал стиль подачи титров в фильмах Пентлоу. Сначала большими буквами его фамилия, потом название картины, а уже потом – фамилии актеров, причем такими мелкими буквами, что прочитать невозможно. Чистый разбой.
– До фамилии первого режиссера, – ответил Эван.
Это было только справедливо, Эван снял треть материала, но фильм сделал он.
Ван Хурен следил за нашей стычкой с интересом.
– Все именно так, как я слышал, – констатировал он, – очередность в титрах для вас главное.
– По титрам видно, – улыбнулся я, – кто на ком едет.
Эвана не хватило на то, чтобы рассмеяться. Он без перехода стал говорить о своей новой картине.
