– Ну, парень, это грубо. Я говорил прав...
– Никаких проблем, если ты будешь вести себя хорошо, Роберт.
– Ага, да. Да, непременно.
– Точно?
– Да-да. Можно мне идти? Мне нужно работать.
– До тебя доходит, что я говорю, Роберт?
– Я все слышу. Оставаться на месте, быть чертовым бойскаутом. Никаких телодвижений, никаких обманов. О'кей. Можно идти?
– Да, вот еще что, Роберт. Твоя леди.
– Да? – Голос Гэбрея посуровел, что превратило его в нечто отличающееся от хныкающего страдальца. – Ну, и что насчет нее?
– Она исчезла. Улетела из клетки. Даже не думай искать ее. И в особенности и думать забудь, чтобы тронуть ее за то, что она рассказала мне. Потому что я все равно нашел бы тебя. Поэтому тебе не в чем ее винить.
Глаза Гэбрея широко раскрылись:
– Исчезла? Что за... Что вы хотите сказать?
– Исчезла. Она решила покончить со всем этим, Роберт.
– А, дерьмо...
– Когда я разговаривал с ней, она показала мне свои чемоданы. Она буквально потрясена твоими взглядами на семейную жизнь.
Гэбрей промолчал.
Майло продолжал:
– Ей надоело, что ее все время колотят, Роберт.
Гэбрей бросил сигарету и со злостью затоптал ее.
– Она врет, – заявил он. – Подлая сука.
– Она внесла за тебя залог.
– Она была должна мне. Она и сейчас мне должна.
– Забудь об этом, Роберт. И думай о письмах.
– Ага, – отозвался Гэбрей, притопывая ногой. – Все, как вы захотите. Насчет этого я спокоен. У меня в жизни правильная позиция.
Когда мы выехали из лабиринта улиц и вновь оказались на дороге в Сан-Педро, Майло включил свой фонарик и стал изучать составленный портрет.
– Думаешь, на него можно положиться? – спросил я.
– Не очень. Но если вдруг появится реальный подозреваемый – что маловероятно, – это может помочь.
Я остановился на красный свет и посмотрел на портрет.
– Не слишком характерная внешность.
– Да.
Я наклонился и присмотрелся повнимательнее.
– Похож на Хененгарда, только без усов.
– В самом деле?
– Хененгард моложе, чем тот тип, которого описал Гэбрей, лет тридцати с небольшим, и у него лицо пополнее. Но он тоже плотного телосложения, и прическа похожа на эту. А усы с марта могли отрасти. Даже если не так, они очень слабо видны – их, наверное, трудно разглядеть на расстоянии. И ты сам говорил, что он мог сидеть в тюрьме.
– Гм-м.
Зажегся зеленый свет, и я опять сосредоточился на шоссе.
Майло прыснул.
– Что?
– Просто думаю. Если я когда-нибудь разберусь с Херберт, мои неприятности только начнутся. Вытащил ее дело. Влез на территорию Центрального отделения, предложил защиту Гэбрею, на которую не имею полномочий. Для управления я всего-навсего паршивый маленький чиновник.
– Неужели раскрытие убийства не окажет благотворного действия на отношение управления?
– Не настолько, чтобы подтвердить звание. Но, черт возьми, думаю, что смогу добиться кое-чего, если уж дойдет до дела. Преподнесу подарок Гомесу и Уикеру, пусть пользуются славой и надеются на половинку золотой звездочки. Конечно, Гэбрей сможет пострадать при этом... Черт, он не виновен. Если его информация окажется правдивой, то, возможно, с ним будет все о'кей. – Майло закрыл коробку и положил ее на пол. – Только послушай меня, – вздохнул он, – разболтался, как проклятый политик.
Я въехал на взгорье. Все полосы были пусты, и шоссе казалось гигантским рулоном бумаги.
– Лишить нескольких проходимцев возможности действовать, – продолжал Майло, – должно бы само по себе быть достаточным удовлетворением. Согласен? То, что вы, психологи, называете внутренним побуждением.
– Конечно, – согласился я. – Будь добр ради самого Добра, и Санта Клаус не забудет тебя.
Мы вернулись ко мне домой вскоре после трех. Майло уехал на своем «порше», а я прокрался в постель, пытаясь сделать это тихо. Робин все равно проснулась и взяла меня за руку. Мы сжали пальцы и заснули.
Она встала и исчезла, прежде чем я продрал глаза. Подсушенная английская булочка и сок ожидали меня на кухонном столе. Я разделался с ними, пока планировал свой день.
Во второй половине дня я у Джонсов.
Утро на телефоне.
Но телефон зазвонил раньше, чем я добрался до него.
– Алекс, – приветствовал меня Лу Сестер, – все эти твои интересные вопросы. Ты что, решил заняться банковскими инвестициями?
– Пока нет. Как ваш поход?
– Очень длинный. Я все думал, что мой малец устанет, но ему хотелось изображать Эдмунда Хиллари[51]. Почему ты хочешь знать о Чаке Джонсе?
– Он председатель правления больницы, где я когда-то работал. Кроме того, он распоряжается ее финансами. Я все еще нахожусь у них в штате и чувствую некоторую привязанность к этому месту. В финансовом отношении их дела идут плохо, говорят, что Джонс умышленно разоряет больницу, для того чтобы в конце концов снести здания и продать землю.
– Это не в его стиле.
– Ты знаком с ним?
– Встречал пару раз в обществе. «Здравствуйте» и «до свидания» на ходу. Он меня не помнит. Но я знаком с его стилем.
– А именно?
