– В прошлый четверг. Западная педиатрическая больница оказывает персональные услуги такого рода всем своим пациентам?
– Как я уже сказал, это сложный случай.
Она улыбнулась:
– В каком смысле – медицинском или социально-культурном?
– Прошу прощения, – извинился я, – но я не могу обсуждать подробности.
– Психотерапевтическая этика?
Я согласно кивнул.
– Ну что ж. Безусловно, я понимаю вас, доктор Делавэр. Мистер Хененгард использовал другие слова, чтобы сохранить свои секреты. Он сказал, что это «сведения, не подлежащие разглашению». Мне показалось, это смахивает на что-то из сферы «плаща и кинжала», я так ему и сказала. Он не почувствовал иронии. Вообще-то довольно мрачный субъект.
– Вы отдали ему историю болезни?
– Нет, потому что ее у меня нет, доктор. Дон не оставляла здесь никаких медицинских карт. Сожалею, что ввела вас в заблуждение, но те волнения, которые в последнее время возникли из-за Дон, вынудили меня быть осторожной. И, конечно, ее убийство. Когда сюда прибыла полиция со всеми своими вопросами, я лично просмотрела содержимое ее аспирантского шкафчика. Я нашла там только учебники и компьютерные диски с материалами по ее диссертации.
– Вы вводили диски в компьютер?
– Относится ли этот вопрос к вашему сложному случаю болезни?
– Весьма возможно.
– Весьма возможно, – повторила она. – Что ж, по крайней мере, вы не пытаетесь оказать давление, как это делал мистер Хененгард. Он пытался заставить меня отдать их ему. – Сняв очки, она встала, возвратила мои удостоверения, закрыла дверь. Вернувшись на свой стул, продолжила: – Дон была замешана в каком-то неблаговидном деле?
– Может быть.
– Мистер Хененгард был намного откровенней, чем вы, доктор. Он прямо высказался по этому вопросу, сказав, что Дон украла историю болезни. Весьма повелительным тоном заявил, что мой долг постараться, чтобы она была возвращена. Мне пришлось попросить его удалиться.
– Его нельзя назвать Мистером Обаяние.
– Это очень слабо сказано, его обращение – чистейший КГБ. По-моему, он больше похож на полицейского, чем настоящие полицейские, которые расследовали дело Дон. Они были не так уж настойчивы: несколько формальных вопросов, и до свидания. Я ставлю им отметку три с минусом. Несколько недель спустя я позвонила, чтобы узнать, продвинулось ли расследование, – никто не захотел отвечать мне. Я оставила запрос, но мне даже не перезвонили.
– А что спрашивали о Дон полицейские?
– С кем она дружила, была ли она когда-либо связана с уголовниками, употребляла ли наркотики. К сожалению, я не могла ответить ни на один из них. Несмотря на то что она была моей студенткой в течение четырех лет. Я буквально ничего не знала о ней. Вы когда-нибудь работали в комиссиях по докторским диссертациям?
– Да, в нескольких.
– Тогда вы знаете. С некоторыми студентами вы знакомитесь довольно близко, другие проходят, не оставляя следа. Боюсь, что Дон была одна из них. Не потому, что у нее не хватало способностей. В математическом отношении у нее был чрезвычайно острый ум. Именно поэтому я и приняла ее, хотя у меня и были сомнения в отношении ее побуждений. Я всегда ищу женщин, которые не страшатся чисел, а у нее был истинный математический талант. Но мы так никогда и не... сблизились.
– А какие были проблемы с ее побуждениями?
– У нее их просто не было. Я всегда чувствовала, что она прибилась к аспирантуре потому, что это был путь наименьшего сопротивления. Она пробовала поступить в медицинскую школу, но ей отказали. Она продолжала пытаться поступить туда, даже когда уже училась здесь, – напрасные старания, потому что ее отметки – все, кроме математики, – были не слишком высокими, а баллы, полученные ею на вступительных экзаменах, оказались значительно ниже средних. Отметки по математике, однако, были такими высокими, что я решила принять ее. Я даже пошла на то, чтобы найти для нее фонд – стипендию для аспирантов. Но этой осенью мне пришлось отменить выплату. Тогда она нашла работу в вашей больнице.
– Это из-за плохого поведения?
– Из-за слабого продвижения в работе над диссертацией. Она окончила курс с приличными отметками, представила предложение по научной работе, которое выглядело обещающим, потом представила другое, бросила и его, и так далее. Наконец она выдвинула план, который ей самой, видимо, нравился. А потом просто застыла. Не сделала абсолютно ничего. Вы знаете, как это бывает – диссертанты или молниеносно проносятся, или томятся годами. Я смогла помочь многим томящимся, и пыталась оказать помощь Дон. Но она не принимала советов. Не появлялась на условленных встречах, выдумывала предлоги, все время твердила, что может справиться, просто ей нужно больше времени. Я никогда не чувствовала, что мои слова доходят до нее. Я уже подумывала об отчислении. А потом ее... – Она потерла кончиком пальца окрашенный в цвет крови ноготь. – Полагаю, все это теперь не имеет особого значения. Не хотите ли попробовать конфеты?
– Нет, спасибо.
Она взглянула на трюфели. Закрыла коробку.
