Мать Беккерт не доверяла красивым людям. Они слишком привыкли, что им всё сходит с рук.
— Очень жаль. — он говорил с акцентом богача. Но как она догадалась, этот акцент у него не с детства. — Не думал, что придётся с кем-то делить карету.
— Ты знаешь церковь, — сказала мать Беккерт. — Вечно гонятся за экономией.
Он устроился напротив неё, вытирая пот со лба, и карета шатко поехала дальше с черепашьей скоростью, которая была максимальной скоростью движения в Святом Городе.
— Вы тоже направляетесь в Небесный Дворец?
— Говорят, все туда направляются, — сказала мать Беккерт, — Знают они об этом или нет.
— Надеюсь, мы не опоздаем. Улицы кишат людьми!
— Толпа собралась на День святой Табиты. Список её зарегистрированных чудес официально зачитывают со всех кафедр. — мать Беккерт пожала плечами. — Но это же Святой Город. Каждый день — день памяти как минимум одного святого, и все вечно опаздывают. Они переносят все встречи, чтобы это учесть.
— Знакомы с этим местом?
— Была. — она поморщилась, словно учуяла нехороший запах. В конце концов, это же Святой Город. Всегда можно учуять что-то нехорошее, особенно в разгар лета. — Я потеряла к нему вкус.
— А теперь он вернулся?
— Ни в коем случае. — она нахмурилась, глядя в окно на изнывающую толпу. — Кардиналы, — пробормотала она. — Так называемые спасённые. Они превратили его в самое нечестивое место на земле Божьей.
Над городом разносился звон колоколов полуденной молитвы, начинавшийся с одного-двух прерывистых звонов у придорожных святилищ, перерастающий в диссонирующий звон, когда каждая часовня, церковь и собор добавляли свой неистовый звук, яростно соревнуясь за то, чтобы заманить паломников к своим дверям, на скамьи и к тарелкам для сбора пожертвований. Если бы кто-то построил гигантскую машину для обирания верующих, это выглядело бы точно так же.
Красивый молодой человек откашлялся и помахал воротником свободной рубашки:
— Жарко даже для этого времени года, — заметил он с той нервной потребностью, которая свойственна некоторым людям — заполнить тишину.
Мать Беккерт провела большую часть своей жизни в молчании, и ещё большую часть при экстремальных температурах. Неся слово Спаситель в тёмные уголки мира за пределами карты. В душные джунгли Афри́ки и горы Норвегии, где снега никогда не тают, да, даже в Новгород, где она купалась в ледяных водах реки к изумлению местных жителей и просила на их родном языке принести ещё льда. Жара очищала тело, холод обострял разум. Чем сильнее были телесные недуги, тем чище становилась её вера.
— Я попривыкла к суровой погоде, — сказала она.
— О? Откуда вы приехали?
— Из Англии.
— Примите мои соболезнования.
— Не вини их, они не знают лучшей жизни. А ты?
— Из Александрии.
— Ты не похож на александрийца. — он улыбнулся, обнажив серебряный зуб. — Я — дворняжка. У меня нет двух прадедов из одной страны. Я отовсюду и из ниоткуда.
— А что ты делаешь, когда ты везде и из ниоткуда?
— Немного этого. Немного того. — он протянул руку, ногти на которой, казалось, были аккуратно подпилены. Меня зовут Карузо.
Она посмотрела на его руку, затем на его улыбку. Без сомнения, он считал себя особенным. Большинство людей так считают. Но она заглянула ему в самую душу. Большинство людей одинаковы, стоит только снять внешние слои:
— Но, полагаю, есть и другие, — сказала она.
Он улыбнулся чуть шире:
— Если нужно.
Она крепко сжала его руку:
— Я всегда останусь матерью Беккерт.
— Немка?
— Если вывернуть мои кишки, там будет клеймо «Отлито в Швабии».
— Как лучшие доспехи.
— Только прочнее.
— Надеюсь не увидеть ваши кишки вывернутыми!
Мать Беккерт фыркнула и снова посмотрела в окно:
— Поживём — увидим.
Карета медленно пробиралась по узкой площади, жаркой, как печь, оживлённой, как бойня, и грязной, как сортир. С одной стороны виднелось расписное ограждение, битком набитое нищими с лицензией и липовый эшафот, на котором дети сжигали соломенные чучела эльфов под одобрительные возгласы зрителей. С другой стороны толпами выходили проститутки, надувая накрашенные губы и выставляя напоказ обгоревшие конечности полуденному жару.
— Никогда бы не подумала, — пробормотала она, — Но проституток здесь, пожалуй, больше, чем где-либо.
— Осуждаете проституток? — спросил он с лёгкой улыбкой.
Возможно, он просто ошибся. Но возможно, просто насмехался над ней. Что касается самой матери Беккерт, то она давно отказалась от любого тщеславия, но насмехаться над священницей — значит насмехаться над верой, а насмехаться над верой — значит насмехаться над Богом, и это уже нужно пресекать в зародыше. Она пристально посмотрела ему прямо в глаза, не моргая и не отводя взгляда.
Так же, как она однажды посмотрела в глаза обвиняемому, словно уже видела в них истину и желала лишь подтверждения.
