— Это была волчица, — заскулила Вигга. Она напрягалась и пыталась бороться, но скорее просто трепыхалась, как муха в воске свечи. — Я ничего не могла с собой поделать.
Сади подняла лицо Вигги и держала его обеими руками, больше грустная, чем злая, и вытерла слёзы Вигги большими пальцами:
— Вот почему мы должны пометить тебя. Люди должны знать, кто ты. — она взяла костяную иглу и кивнула, и они начали срезать грязную одежду Вигги. — Это — единственное, что можно сделать достойно. И ты знаешь нас. Мы всегда стараемся поступать достойно.
— Вы не можете, — хныкала Вигга, — Не можете.
— Мы должны. — игла быстро заходила по коже, когда Сади начала выписывать предупреждения, и Вигга заплакала.
Не из-за боли. А потому что она знала — пути назад нет.
— Вы не можете, — бормотала голова, — Вы не можете.
Бальтазар не знал и не заботился, чьи слова она повторяла. Он всегда считал иллюзию низшей дисциплиной, на грани мошенничества, областью грубых фокусников, а не уважающих себя магов. Это мнение только укрепилось, когда он доверился Коворин Девятиглазой на собрании Друзей Нуминос, а она обманом заставила его поцеловать гуся перед всеми. Унижение, которое не было забыто и прощено ни Бальтазаром, ни, как он предполагал, гусем. Вероятно, неубиваемый идиот, невидимая эльфийка, оборотень, для которой и слово подобрать сложно, и самая опытная самодовольная гарпия Европы сейчас бродили по кругу в иллюзорном лабиринте своих собственных ужасно банальных худших страхов. Пусть остаются там бесконечно, если спросить Бальтазара. Он уже жил своими собственными худшими страхами последние несколько месяцев и был полностью сосредоточен на освобождении себя, спасибо большое. Собственные проблемы оказались достаточно сложными.
Ему требовалось выполнить два утомительных ритуала одновременно: меньший, чтобы подавить тошнотворные эффекты связывания, и больший, чтобы разорвать его, всё время сохраняя видимость, что он развеивает громоздкий защитный механизм дома какого-то иллюзиониста-халтурщика. Однако, эта красная полоса на его запястье оказалась более упрямой, чем он мог ожидать, несмотря на одну неудачную попытку, уже предпринятую в прошлом. Чем больше силы он прикладывал, тем сильнее она, казалось, сжималась, тем сильнее поднималась тошнота, тем больше усилий приходилось прилагать, чтобы ее подавить. Он весь потел под своей заимствованной мантией и начинал задаваться вопросом, сколько выдержат эти магические круги, прежде чем вырвут свои винты из пола, деформируются от жара или просто расплавятся.
Результат внезапного освобождения был взрывоопасным — для Бальтазара, для всех в комнате, потенциально для всего района. Он вспомнил свой недоверчивый смех, когда узнал, что Сарзилла из Самарканда взорвала себя, пытаясь превратить олово в серебро — поскольку никто не пытался превратить свинец в золото после того фиаско с ящерицами — вместе с двумя с половиной относительно процветающими улицами и рынком тканей.
«Ради какого чёрта я подвергнул бы всех такому риску?» — размышлял он тогда вслух. Оценивая опасность для птиц под крышей, очевидно, поскольку жил один. И вот он здесь, делает ещё более рискованную ставку. Но отступать нельзя. Вот его шанс не только обрести свободу, но и оставить неизгладимый след в качестве одного из величайших практиков тайной магии своего времени! Он покажет этим лицемерным лицемеркам Бок и Жижке и этой ухмыляющейся сучке Баптисте, и Коворин Девятиглазой, и всем остальным завистливым соперникам, которые когда-либо осмеливались его недооценивать!
Он преодолел нарастающую тошноту, преодолел все препятствия, несправедливости, несчастья. Он покажет всему миру! Историю не делают осторожные!
Он стиснул зубы и снова втянул воздух через раздутые ноздри, всасывая силу в магические круги, которые теперь звенели, пели и грелись как железо в кузнице.
— Это неправильно, — пробормотал Якоб. — Нам не следует здесь находиться!
И он побежал из столовой от бесконечно жужжащих мух. Так близко к бегу, как только мог, во всяком случае, схватившись за правое бедро, левую ногу держа почти прямо. Он пошатнулся и побрёл обратно по тёмному коридору, вымощенному чёрными и белыми черепами, украшенному панелями из сколоченных щитов и десятком комплектов испорченных доспехов, стоящих в положении смирно, несмотря на явное поражение в последнем бою. Он нырнул под сломанную решётку, мимо разбитых ворот и вышел на поле битвы.
Они были отрезаны. Их обошли с флангов. Он услышал барабаны, рога и завывающие боевые песни. Гудение гимна «Наша Спаситель» из тысячи уст. Эльфы были повсюду. Призраки в лесу, тени на краю глаза, исчезающие как дым, если попробовать схватить. Их чёрные стрелы мелькали среди деревьев. Ядовитый шёпот. Потерять путь означало смерть, ослабить бдительность означало смерть, повернуться спиной означало смерть.
