— А что ты думал? Что я брошу тебя в тот момент, когда ты собираешься на Землю? Keep your eyes on the prise, son. Не своди глаз с цели. Космонавт никогда не паникует — он изучает проблему и решает ее.
Прижавшись к отполированной годами бурь стене, я приближался к углу. В том месте дрожащая труба снялась с якоря. Данни был прав: опереться на нее, чтобы обогнуть угол здания, нельзя. Вдруг мою щеку обласкало бархатное дыхание, и я чуть не упал: филин невозмутимо полетел дальше, видимо приняв меня на такой высоте за одного из своих. Нужно изучить обстановку. Данни же как-то пролез. Царапая стену, поднялся ветер. Я чуть нагнулся и увидел в восточной стене две дыры, наполовину забитые снегом. Я мог достаточно глубоко засунуть в них большой и указательный пальцы левой руки и, держась только на двух пальцах, обогнуть угол.
Конечно же, левой руки. Той, в которой ритм. На ней все держится, как в пятнадцатой сонате, любимице Ротенберга. Обогнуть угол превратилось в жест музыканта, акт творения. Большой, указательный, забыть о телесной оболочке. Два пальца против целой пропасти. Ноги дрожали. В двух пальцах от падения. Левая нога нащупала водосток, а за ним — карниз восточной стены. Я находился на самом углу здания в метрах от пик на заборе, и «На Границе» давил на меня холодным позвоночником, словно пытаясь разломить надвое. Вот он, подходящий момент. Я отпустил все, кроме двух пальцев, и собрался с духом уже у восточной стены. Получилось.
В ту же секунду я увидел Лягуха всего в пяти метрах под ногами. Дрожа от холода, он курил и, казалось, не заметил меня. Правая нога соскользнула; стараясь не шуметь, я вцепился в стену двумя пальцами и уперся левой ступней. С карниза сорвалась горсть свежего снега и, чудесным образом рассеявшись в воздухе от порыва ветра, упала Лягуху на голову. Надзиратель потушил сигарету, смачно плюнул желтой слюной и, сунув руки в карманы, ушел по своим делам.
Я уперся отяжелевшей, словно из дерева, ногой в карниз. На восточной стене, казалось, труба была прочно закреплена. Я пытался считать до ста, представив, что Лягух поднимается к себе в комнату, — и даже в тот момент, когда он уже должен был туда добраться, я решил посчитать до ста еще раз, на случай, если он задержался по дороге. Затем я продолжил свой путь как можно тише. Добравшись до места, где забор соприкасался с приютом, я изо всех сил оттолкнулся от стены и приземлился тремя метрами ниже в сугроб, не веря в происходящее. Свободен. Где-то в чернильной темноте филин приподнял огромные брови, удивившись, как можно летать настолько плохо.
— Браво, мальчик мой. Миссия выполнена. Теперь пора возвращаться. Если когда-нибудь тебя занесет в Хьюстон, если однажды ты вдруг почувствуешь себя одиноким — а ты почувствуешь, — просто постучись в мою дверь. Мы с супругой будем рады. Проговорим о былых деньках до самого утра, как товарищи по Луне, только ты да я. Никто не видел того, что познали мы.
В последний раз я взглянул на приют, переводя дух. В получасе отсюда на широком повороте меня ждала Роза. На дворе было темно, все уснуло. Я помчался со всех ног: сначала через лес, триста-четыреста метров в практически абсолютном мраке, а затем — к дороге, спускающейся в деревню. Я знал маршрут наизусть: после кривого бука к гордо возвышающейся табличке «На Границе», водруженной на бетонные плиты без комочков. Потом еще сто метров по проселочной дороге — и дело в шляпе, свобода. Вспомнив о гололедице, я сбавил скорость.
Впереди мелькнула дорога, а на ней посреди перекрестка, спрятавшись в ночи, — машина. Фары ослепили меня. За рулем сидел аббат. Его лицо раскраснелось от холода. Препятствие между мной и свободой. Недолго думая, я скрылся в лесу, избегая света фар. За спиной послышался рев ползучего чудища, хищника, способного заткнуть даже самых маленьких. Сначала — за спиной, затем — сбоку. Надо бежать, петлять. Я перепрыгнул рухнувший ствол, спустился по склону, упал, распорол о камень колено, но поднялся и побежал дальше. Ручей. Чтобы запутать собак, надо бежать вдоль воды. Но собак не было. Тогда мчаться дальше, со щеками в ссадинах и разорванной ветвями одежде: деревья удерживали меня, будто завидовали возможности вырваться из этой черной долины, где они останутся навсегда. Лягух показался за сосной прямо передо мной, разгоряченный от радости, полный жизни. Он был дома: получеловек, полуживотное редкой красоты, которую Индокитай так и не оценил. Я сбежал от него в Каобанге. И в Дьенбьенфу. Теперь он догнал меня.
Охваченный трусливым облегчением жертвы, я угодил прямо к нему в руки и обрадовался этим объятиям. Затем, чтобы усложнить ему работу, я повис охапкой одежды весом в тонну — техника Безродного. Лягух без труда потащил меня к дороге, ликуя, что так легко обдурил беглеца, и время от времени награждая пинками.
