Он вернулся в родные края, продал дом, чтобы позже выкупить повзрослевшее животное. Какое-то время спустя он получил потрепанное письмо. Его послали двумя неделями ранее: где-то далеко в горах умерла его супруга. Тореро долго плакал, упрекал себя в упрямстве, отдалившем его от жены, сильнее которой он любил разве что мулету. Друзья утешали его, уговаривали подумать о будущем и приготовиться к главному в жизни бою. Тореро ждал четыре долгих года. Он снова женился на девушке из деревни, как и в прошлый раз. Бычок превратился в великолепного быка. Вся Севилья собралась посмотреть, как падет белоснежный зверь — до тех пор его держали подальше от арены. Едва вырвавшись из загона и завидев матадора, бык бросился на него. Изучая своего странного соперника, тореро проделал несколько трюков. Каждый раз, как он уворачивался от быка, тот останавливался в недоумении. Во время второй терции матадор воткнул полдюжины бандерилий в спину животного. Уже припорошенная пылью белоснежная шкура обагрилась. Бык без конца возвращался, отказываясь отойти подальше, подходил все ближе, усложняя работу матадору. Но тореро тренировался все четыре года. Когда изнуренное животное подошло, склонив голову, в конце фаэны матадор позволил быку прикоснуться к его груди под гул толпы, а затем прикончил зверя. Белый бык рухнул на колени, но даже в тот, последний, раз он отказывался признать поражение, тыча носом в ноги победителя, пытаясь его оттолкнуть. Безумная толпа пронесла тореро на руках через весь город. Легендарный бой принес ему деньги и славу. Тореро долго еще выступал и, ни разу не проиграв, ушел на пенсию в семьдесят лет, окруженный женой, детьми и внуками. Оглядываясь назад, он сожалел лишь о том, что не был рядом с первой женой, когда та умерла в далеких горах. Тореро начал думать, что любил ее больше всего на свете — даже сильнее мулеты.
В восемьдесят лет он почувствовал, что дни его сочтены. И вдруг получил письмо из глубин времен: желтое, грубое, с маркой тысяча девятьсот сорокового года. Во время ремонтных работ в почтовом отделении Мадрида письмо нашли за столом для сортировки корреспонденции. В письме, написанном его женой, пока она лечилась в Швейцарии, содержалось следующее:
— Ну что? — спросила Роза.
Ну что… Я поцеловал ее.
~
— С языком?
Стоило мне вернуться в приют, как друзья тут же догадались. По красным щекам и рассеянному взгляду они сразу поняли: что-то произошло. Я во всем признался. Рассказал, как сжал Розу в объятиях, словно Ретт Батлер, как одарил ее долгим поцелуем. Она лежала на диване, потому что не могла устоять на ногах, ее прерывистое дыхание отвечало на мои порывы страсти. Розе едва хватило сил, чтобы прошептать: «Еще». А с языком или без — это не их дело. В любом случае в приюте «На Границе» всем было плевать на правду.
Тем лучше. Поскольку на самом деле произошло вот что.
— Ну что? — спросила Роза.
Ну что… Я поцеловал ее.
Она резко оттолкнула меня и влепила пощечину во второй раз за день.
— Ты больной? За кого ты себя принимаешь?
Затем она изо всех сил поцеловала меня в ответ. Тут я понял, что с женщинами все сложно. Тереза фон Брунсвик, Джульетта Гвиччарди, Анна Маргарете фон Браун, Антония Бретано — неудивительно, что Бетховен посвятил этим непростым женщинам свои самые прекрасные произведения.
— Думаешь, я красивая, Джозеф?
— Ну… да.
— «Ну да». Ты вчера из пещеры вышел, что ли? Тебя никогда не учили разговаривать с женщинами?
— Да, ты красивая.
— Насколько красивая?
— Как до минор.
До минор — любимая тональность Бетховена, ключ к блуждающей под бурей красоте. Одна не существовала без другой. Роза недоуменно уставилась на меня в тишине.
— Так мой учитель музыки говорит своей жене. Что она красивая, как до минор.
— А она и вправду красивая?
Я вспомнил Мину, ее мешковатую одежду, погруженные по локоть руки в тазик с грязной посудой или в только что ощипанного гуся. Я вспомнил ту выцветшую от жизни, ветра и света королеву. Нет, она не была красива — не так, как представляла себе Роза.
— Она великолепна.
Роза скользнула в мои объятия. В тот день я научился разговаривать с женщинами.
