— Тебе надо добраться от северной стены к восточной, оттуда ты сможешь перепрыгнуть через забор. Затем спускайся по водостоку, но будь осторожен: самое опасное место там, где труба заворачивает за угол. Она не закреплена и треснет, как только обопрешься. А тебе придется опереться, чтобы обогнуть стену.
— И как тебе удалось?
— Я не помню.
— Ты вправду сбежишь? — спросил Безродный. — Знаешь, здесь не так уж и плохо.
Он едва сдерживал слезы, изо всех сил стискивая зубы и сжимая губы, чтобы не дрожали. Казалось, все его тело танцует тарантеллу. В тот вечер Мари-Анж говорила с нами, однако мы слышали лишь тишину между словами: даже она, казалось, устала, утомилась от часов прямого эфира посреди ночи и больше не находила сил одним своим голосом поддерживать каждого несчастного на этой земле. Мы выключили приемник, прогулялись по Вегасу и Млечному Пути — тянули время как могли. Ночь густела, накрывала нас морозом. Настал момент возвращаться.
— Я буду вам писать.
— Не давай обещаний, которых не выполнишь, — ответил Проныра и протянул мне руку. — Не забывай нас. Это уже что-то.
В тот понедельник сильно мело: зима обещала усложнить мне жизнь. Приют спал, словно зачарованный. Сквозняк гулял над уснувшими телами, врываясь в слуховое окошко: Лягух открыл его накануне, и «тот, кто осмелится его закрыть, будет иметь дело со мной». Лежащий под кроватью Проныра подмигнул мне и прошептал:
— Удачи.
У меня не было перчаток. Металл обжигал, и все в этой резкой ночи превратилось в сплошную боль. Дыхание синими облаками замирало на холоде, оставаясь висеть прямо передо мной. Старый монастырь трещал по швам, как и весь пейзаж вокруг, как и горы с водостоком под давлением льда. Когда я добрался до трубы, она возмутилась всей своей оцинковкой. В здании было четыре этажа, и мне потребовалось целых десять минут, чтобы преодолеть несколько метров, отделяющих меня от третьего. Голова кружилась в пару, который я выдыхал все быстрее и быстрее. Легкие горели, мышцы окоченели от напряжения, шерстяное пальто путалось в ногах. Я задержался у окна с открытыми ставнями. Той комнаты я никогда раньше не видел; луна освещала за стеклами кладбище мягких игрушек с забытыми именами, поездов, чьи деревянные колеса никогда и никого не увезут отсюда, — все это наверняка было конфисковано у воспитанников по прибытии в приют. Момо повезло, что у него остался Азинус. Чей-то плюшевый медвежонок с оторванным ухом с мольбой взглянул на меня. Я продолжил спускаться: каждый сам за себя.
На полпути ногами я нащупал карниз шириной с ладонь, местами покрытый свежим льдом. Внизу — десять метров пропасти, а под ними — пики на ржавом заборе, окружающем приют. За решеткой — тупик, каменный склон высотой в сто метров.
— Успокойся, мальчик мой. Так тебе не хватит кислорода.
Вы здесь, Майкл Коллинз? Знаю, что мужчины такого друг другу не говорят, но я страшно рад вас слышать. Простите, если мало разговаривал с вами в последнее время. Просто у меня появились друзья. Они бы подумали, что я сошел с ума. Хотя они уже так считают.
— А что ты думал? Что я брошу тебя в тот момент, когда ты собираешься на Землю? Keep your eyes on the prise, son. Не своди глаз с цели. Космонавт никогда не паникует — он изучает проблему и решает ее.
Прижавшись к отполированной годами бурь стене, я приближался к углу. В том месте дрожащая труба снялась с якоря. Данни был прав: опереться на нее, чтобы обогнуть угол здания, нельзя. Вдруг мою щеку обласкало бархатное дыхание, и я чуть не упал: филин невозмутимо полетел дальше, видимо приняв меня на такой высоте за одного из своих. Нужно изучить обстановку. Данни же как-то пролез. Царапая стену, поднялся ветер. Я чуть нагнулся и увидел в восточной стене две дыры, наполовину забитые снегом. Я мог достаточно глубоко засунуть в них большой и указательный пальцы левой руки и, держась только на двух пальцах, обогнуть угол.
Конечно же, левой руки. Той, в которой ритм. На ней все держится, как в пятнадцатой сонате, любимице Ротенберга. Обогнуть угол превратилось в жест музыканта, акт творения. Большой, указательный, забыть о телесной оболочке. Два пальца против целой пропасти. Ноги дрожали. В двух пальцах от падения. Левая нога нащупала водосток, а за ним — карниз восточной стены. Я находился на самом углу здания в метрах от пик на заборе, и «На Границе» давил на меня холодным позвоночником, словно пытаясь разломить надвое. Вот он, подходящий момент. Я отпустил все, кроме двух пальцев, и собрался с духом уже у восточной стены. Получилось.
В ту же секунду я увидел Лягуха всего в пяти метрах под ногами. Дрожа от холода, он курил и, казалось, не заметил меня. Правая нога соскользнула; стараясь не шуметь, я вцепился в стену двумя пальцами и уперся левой ступней. С карниза сорвалась горсть свежего снега и, чудесным образом рассеявшись в воздухе от порыва ветра, упала Лягуху на голову. Надзиратель потушил сигарету, смачно плюнул желтой слюной и, сунув руки в карманы, ушел по своим делам.
