Он ни слова не проронил о моем отъезде, не считая подтверждения основных логистических деталей. Он также ничего не сказал о том, что моего отца больше нет, но я знаю, как сильно его это задело: с тех пор как папа испустил последний вздох, челюсть Джоны постоянно напряжена.
Для парня, который всегда решал деликатные вопросы, как бык, несущийся на красную тряпку, я думаю, что мой «флетчеризм» избегания, наконец, передался ему.
Сейчас я благодарна Джоне за это, потому что предпочитаю провести нашу последнюю ночь вместе, создавая воспоминания, вместо того, чтобы с ужасом думать о нашем раздельном будущем.
Я отодвигаю в сторону свои печальные мысли и подползаю к Джоне, чтобы обхватить его грудь сзади. Я прижимаюсь к нему всем телом, упиваясь ощущением его в последний раз.
Я кутаюсь в слои флиса и хлопка, пока Джона ставит два моих серебристых чемодана рядом со мной. В последние несколько дней стало холодно. Если я задержусь здесь еще, мне придется покупать зимний гардероб. Синоптики обещают снег в начале следующей недели. Жители деревень загружают свои лодки предметами первой необходимости в преддверии грядущих заморозков, зная, что им придется ждать несколько недель, прежде чем обледеневшее шоссе станет безопасным для их квадроциклов и снегоходов.
Тем временем в Торонто моя мама приехала в неожиданную осеннюю жару.
Джона приподнимает кепку и приглаживает назад свои густые пепельно-русые волосы.
– Это все?
– Я думаю… Нет, черт. Я забыла сумочку.
– Дай мне секунду.
Его плечи ссутулены, пока он плетется обратно к Веронике.
И я в тысячный раз задаюсь вопросом, не совершаю ли я ошибку, оставляя его.
– Вот. – Он протягивает мне сумочку, его ледниково-голубые глаза на секунду встречаются с моими, а затем он отводит взгляд.
Я медлю.
– Джона…
– Ты не обязана уезжать.
Похоже, мы наконец-то поговорим на эту душераздирающую тему.
– Обязана. Моего отца больше нет. Мне пора домой.
– У тебя здесь есть дом, до тех пор, пока ты этого хочешь.
– Это не то же самое. Я… Твоя жизнь здесь, а моя жизнь там. Это было лишь на время. – В моем горле появляется комок.
– И ты даже не хочешь попытаться. – В тоне Джоны звучит обвинение.
– Это нечестно.
– Ничего нечестного тут нет, – бормочет он, засовывая руки в карманы, его взгляд блуждает по самолетам.
– Ты хочешь бросить все это и переехать в Торонто, чтобы быть со мной?
Его челюсть напрягается, и он начинает ругаться себе под нос.
– Ты знаешь, что я права.
– Ага. Я знаю. Но это не значит, что мне это должно нравиться. – Джона смотрит на меня светлыми, пронзительными глазами, и я почти теряю свою решимость. – Это не значит, что я не хочу, чтобы ты осталась.
Я делаю глубокий, успокаивающий вдох.
– Может быть, ты сможешь навестить меня как-нибудь?
Он вздыхает с покорностью, его глаза опускаются на гравий перед нами.
– Да, я не знаю, когда это случится. Кто-то должен поддерживать «Дикую Аляску», пока сделка не завершится. Это произойдет не раньше, чем через два месяца. – Джона пинает ботинком камень. – И я сказал
– И сколько это займет времени?
Он безучастно пожимает плечами.
– Кто знает. Это займет столько времени, сколько потребуется.
Я киваю.
– Тогда, может быть, после.
– Может быть.
Он наконец-то встречается взглядом с моими глазами.
И у меня складывается отчетливое впечатление, что этого никогда не произойдет. Время и расстояние уничтожат наши чувства друг к другу, оставив лишь суровую реальность и приятные воспоминания.
И это, наверное, все, что нам суждено иметь.
– Привет, Джона! Калла!
Мы оба оборачиваемся и видим стоящего Билли с широкой, беспечной улыбкой.
Я снова сглатываю.
– Привет.
Он тянется к моим чемоданам.
– Я закину их в такси для тебя.
– Спасибо. – Я проверяю свой телефон. – Мне пора идти. Мой рейс менее чем через два часа.
И если я останусь здесь еще, боюсь, я не попаду на свой самолет.
Джона заключает меня в яростные, теплые объятия, в которые я позволяю себе погрузиться в последний раз, запоминая восхитительное ощущение его сильных рук и пьянящий аромат его мыла и его самого, несмотря на то, что я уже давно его запомнила.
– Мы оба знали, что это будет непросто, – слышу я его шепот.
– Да, наверное. Я просто не думала, что это будет так тяжело.
Звук ботинок Билли, волочащихся по гравию неподалеку, нарушает этот момент уединения.
– Ты знаешь, где я, если я тебе понадоблюсь, – хрипло произносит Джона, отстраняясь и глядя на меня сверху вниз. Его большой палец касается моей щеки, и я понимаю, что плачу.
– Прости.
Я пытаюсь стереть разводы черной туши с его рубашки, но только сильнее втираю их. Сегодня утром, когда я собирала вещи, он молча передал мне мои косметички. Все это время они были спрятаны у него на чердаке.
Резко вдохнув, Джона берет мою руку в свою и держит ее неподвижно в течение нескольких ударов на своей груди – напротив сердца, – а затем вырывается и идет прочь, выкрикнув: «Счастливого перелета, Барби!»
– И тебе того же, большой злой йети! – удается ответить мне, и мои слова трещат от горя.
