Выйдя из оврага, он огляделся. В степи всюду кипела хлопотливая весенняя жизнь: под землей, между кочками, в ворохе сухой прошлогодней травы. Асет только теперь увидел, как много в степи птиц. Они и там и сям — одна отогревается на солнышке, другая скачет с куста на куст, с камня на камень, жаворонок взмывает в небо, и оттуда сыплется на степь его первая песня. И все это точно в старом знакомом доме, куда он теперь заявился как чужой.
Степь, ранее поражавшая его своим простором, показалась ему тесной. Только подумать, его дедам и прадедам было достаточно этого лоскутка, здесь для них сосредоточивалась вся человеческая история, а тот мир, что начинался за горизонтом, был им совершенно не интересен.
— Поехали, — сказал Асет и решительно полез в машину.
Аул надвигался на машину, точно из миража. Дрожащее марево расступилось, линии домиков, поначалу зыбкие, колеблющиеся, стали обретать реальные очертания.
Справа от дороги показалось кладбище. Когда появились белые купола, Асет удивился и подумал, что это что-то новое. Как он помнит, раньше здесь вокруг могил ставились четыре стены. Такие окружали и последнее пристанище его отца и матери. Как-то теперь их могилы? Осели небось.
— Останови, дорогой, — попросил Асет.
Кладбище разрослось. Асет побрел мимо старинных полуразвалившихся могильных стен, мимо железных и деревянных оград, что окружали могилы поновее. Особняком среди них белели три купола, украшенных орнаментом.
— Красиво, правда? Теперь у нас так хоронить стали, — сообщил Абдибай, разразившись необычно длинной для себя тирадой.
«Ну что же, раз так, значит, живете зажиточно», — подумал Асет. Абдибай отстал, видимо, сообразил, что здесь человек нуждается в тишине и одиночестве.
Асет пошел к центру кладбища, туда, где рядышком лежали отец и мать. Годы почти сровняли с землей могильные стены, холмики поросли кураем и чием, провалились, особенно тот, что был насыпан над отцом. Асетом овладела робость. Он стоял с колотящимся сердцем, не в силах ступить еще полшага. Он чувствовал себя виноватым оттого, что у могилок вид был заброшенный, и оттого, что нужно было сейчас что-то сказать, что-нибудь сделать, а он не знал что. Ему захотелось поскорее уйти отсюда.
Асет бросил последний взгляд на родные могилы и быстро зашагал к машине, стараясь не смотреть по сторонам. У самого края, там, где кладбище подходит к обочине дороги, едва не налетел на цементированный столбик с жестяной звездочкой. На столбике, под слюдой, желтела фотография. Асет невольно всмотрелся и узнал своего бывшего учителя математики.
Он был самым строгим учителем, и даже здесь, на снимке, взгляд его сохранил былую суровость. Ученики его боялись: за малейшее непослушание он гнал из класса и ставил двойки. А вечером, когда в колхозный клуб привозили кинофильм, учитель шел в кинобудку и выяснял у механика, нет ли на ленте кадров, где парень целуется с девушкой. Если ему отвечали утвердительно, он становился в дверях и не пускал школьников.
Железным казался мужчиной. Даже не верилось что с ним может что-то случиться.
— Когда же это с ним?
— В прошлом году, — сказал Абдибай, пробуя ногой автомобильные баллоны.
— Пусть земля станет ему пухом. А рядом кто? — уже машинально спросил Асет и кивнул в сторону соседней стены, сложенной из булыжника.
— Здесь-то? Баглан и Айнаш.
Асету эти имена ничего не говорили, поэтому он вопросительно взглянул на Абдибая. Тот, поняв, что сказанным не ограничишься, добавил:
— А те, что застрелились.
— Застрелились? Сами?
— Ага, обнявшись.
«Узнаю родной аул. Разве тут без происшествий обойдется!» — подумал Асет и хотел было выяснить подробности, но решил повременить до поры, пока найдется более подходящий собеседник.
Аул встретил его совершенно незнакомой улицей, Там, где раньше гоняли футбольный мяч, возвышалось двухэтажное здание.
— Новая школа? — спросил Асет с невольным восхищением.
— Угу, — буркнул Абдибай.
— А здесь что?
— Сад. Детский.
— Больница?
— Ага.
Сестра уже писала ему о том, что аул разрастается, что построены школа и больница. Но ему не верилось, будто в ауле, оставившем в его сердце горькую память по себе, может случиться что-то хорошее. В других аулах — да, а в этом — нет. Поэтому увиденное его приятно поразило.
Еще издали Асет увидел дом сестры на бугре и саму сестру. Не дав ему даже выйти из машины, сестра кинулась к Асету, уткнула нос в его плечо и заплакала. Со всех сторон набежали женщины со знакомыми, но уже позабытыми лицами, начали его тормошить, и от их галдежа у него заложило уши. Только и слышалось:
— Голубчик! Да ты уже совсем взрослый!..
— Вы только полюбуйтесь на него!..
— Весь в отца! Вот что значит след хорошего человека!
Женщины умиленно смотрели на него, смахивали слезы уголками платков, будто он явился с того света.
Потом они уступили очередь молодой поросли. Едва Асет выбрался из машины, как его окружили юные восторженные лица бесчисленных братьев и сестер, племянников и племянниц. И, глядя на них, он, пожалуй, впервые понял, что молодость его осталась позади.
