Книга названа по входящему в нее роману, в котором рассказывается о наших современниках — людях в военных мундирах. В центре повествования — лейтенант Колотов, молодой человек, недавно окончивший военное училище. Колотов понимает, что, если случится вести солдат в бой, а к этому он должен быть готов всегда, ему придется распоряжаться чужими жизнями. Такое право очень высоко и ответственно, его надо заслужить уже сейчас — в мирные дни. Вокруг этого главного вопроса — каким должен быть солдат, офицер нашего времени — завязываются все узлы произведения.Повесть «Недолгое затишье» посвящена фронтовым будням последнего года войны.
В два часа ночи в среду, 6 сентября, полк был поднят по тревоге…
Два часа ночи в этих местах — пик темноты.
Наверное, по поводу именно такой непроглядной черноты некий остроумец сказал: «Хоть глаз выколи». Тьма в самом деле кромешная.
Но, как и повсюду, ночь сюда приходит не сразу. Сначала надвигаются сумерки. Сумерки держатся час-полтора, и почти всегда с оранжево-фиолетовой, угасающей за горизонтом зарей. Вечерняя заря — это предостережение, это сигнал. Пройдет немного времени — и кто-то будто нажмет кнопку на пульте вселенной, сразу течение жизни прибавит скорости: на полях, на фермах люди, заканчивая свои дела, начнут спешить. Невольно прибавит шагу оказавшийся в пути человек… Тьма опускается на землю мгновенно. Еще минуту назад можно было видеть на небе отблески далекой зари — и вот мрак. Только что можно было различить впереди себя дорогу, и край поля, и дальние строения — и вот кромешная тьма. Уже нельзя понять, в какой стороне лес, а где поле. Исчезла дорога под ногами, скрылась река, скрылось дерево, служившее ориентиром… Казалось, все на свете поглотила непробиваемая, плотная, тугая, как резина, чернота.
Багровеют от натуги электрические фонари на железнодорожной станции. Оранжевыми пятнами, как на детских рисунках, проступают в ночи сельские окна домов.
Кромешная тьма. Ночь прикрыла все…
После пяти часов забрезжил рассвет — мутный, промозглый, как осенью. Четко обозначились макушки елок над взгорком, а внизу, в лощине, было по-прежнему темно. В сером небе тоже ни одного просвета — тучи шли низко, давили, чуть ли не задевая землю.
Из-за поворота по лесной дороге двигались, тягуче урча, бронетранспортеры. На спуске не задерживались, только у мостка через ручей, где черные борозды от колес были устланы еловым лапником, водители притормаживали на мгновение, чтобы потом сразу прибавить газу.
Час назад прошел дождь — быстрый и крупный, — превративший поселок в сплошное месиво. Тяжелая дорога и внезапный дождь, осложнивший движение, предвещали немалую мороку в пути. Солдаты, сидевшие в машинах, понимали все это и высказывали разные догадки по поводу маршрута. Соображения подкреплялись фактами — какое начальство прибыло в полк, какой НЗ велено взять. И многое, многое другое регистрировалось опытным солдатским взглядом.
Разговоры по поводу маршрута или отставшей якобы где-то кухни перемежались длительным молчанием, за которым угадывалось всеобщее напряжение и сосредоточенность.
Это особенно стало заметно, когда колонну обогнал газик командира полка. Заляпанная со всех сторон грязью машина умудрилась юрко промчаться по обочине дороги, свернула влево и по травяной целине вскарабкалась на взгорок. Здесь машина лихо развернулась и встала, из нее вышел Павел Григорьевич Клюев — командир полка, полковник, Герой Советского Союза.
Клюев сказал что-то сидевшему в машине водителю и, заложив руки за спину, стал наблюдать за двигавшейся вдоль опушки колонной. Его широкоплечая фигура четко вырисовывалась, как на хорошей картине. Впрочем, любой солдат в полку всегда мог отличить своего командира среди других — по особенной клюевской осанке. Высокий рост, крупная твердо посаженная голова на крепкой шее создавали впечатление, будто Клюев смотрит на собеседника с выражением некоторого превосходства, как бы даже свысока. Рассказывали анекдотический случай, когда один офицер из штаба округа, маленький, толстенький, приехав в полк, был так взбешен великолепной осанкой Клюева, что тут же повернулся и отбыл обратно, не вымолвив ни слова.
Лицо Клюева было худощаво. Смуглая от ветров и солнца кожа, острые серые глаза придавали ему спортивную сухость, энергичность. Возраст по лицу было трудно определить. Если Клюев глядел на вас, ему можно было дать лет сорок, от силы сорок пять, в его глазах сверкал молодой блеск. Однако со стороны, когда Клюев читал или писал за столом, ему можно было дать и все шестьдесят. В набрякших веках, в складках у подбородка, на шее, в седине, посеребрившей густо голову, сквозило нечто старческое, усталое, напряженное.
Сейчас его лицо было спокойно и твердо, лишь перечертившие лоб морщины были сдвинуты больше обычного к переносью, что свидетельствовало о внутреннем напряжении.
Колонна машин тянулась вдоль лесной опушки, уходя все дальше по проселку. Полковник Клюев следил за ее движением, что-то кивком головы отмечал про себя, прислушиваясь к потрескиванию рации, которое доносилось из кабины газика. Полковник ждал. Уже подходило назначенное время. Уже машины первого батальона, минуя развилку, втянулись в березнячок и, руководимые невидимым дирижером, рассредоточились по опушке, готовые по первому сигналу выступить и занять позицию.
