— Дал Бог и послужить, — оживляясь, заговорил Злобин. — Из Москвы был я послан на Коломну к князю Василию Федоровичу Масальскому и в той Коломне в осаде от литовских и русских людей сидел. Да служил под Москвою с боярином с князем Дмитрием Тимофеевичем Трубецким — много добр был ко мне, — и был я с донскими казаками есаулом под Смоленском и там мужика убил, да не единого; под литовским городом Любичем служил в рати Дмитрия Михайловича Пожарского, боярина, князя. И под Калугу пришел с Пожарским же. А на Красный Яр съехал с воеводою Архипом Федоровичем Акинфовым…
— Добро, — остановил его Скрябин. — Что было на Красном Яру, про то нам доподлинно известно. Иди с богом, Дементий Андронович, напишу я грамотку батюшке-царю.
— Смилуйся, отец-воевода, напиши, — Злобин, кланяясь, спиной отступил к двери.
Когда атаман вышел, Михайло Федорович в задумчивости вздохнул и пухлой ладошкой стукнул по столу:
— На сей день забот довольно.
Васька вскинул спутанную бороду — будто того и ждал. Он спешно собрал исписанные листы бумаги, гусиное перо, песочницу, положил все это в шкатулку резного красного дерева, тонко звякнул постоянно висевшим у него на кушаке ключом:
— Пойду-ко к целовальнику нашейную казну сосчитаю.
— И то дело, — одобрил воевода.
А на пороге, зацепив плечом косяк, уж взметнулся Родион Кольцов, строгие глазищи уставил на Михайлу Федоровича:
— Дозорщики сказывают, что киргиз Табун за ясаком приходил, качинцев люто мучил.
Воевода, вскинув кулачищи, подскочил к Родиону и крикнул гневно:
— Табун?
— Сын княгини калмыцкой. Вот уж годов двадцать бунтует супротив нас, многие разбои чинит, — вполголоса подсказал Васька.
— Оно так. Чуть не до смерти побил ясачного качинца. Однако дозорщики идут. Дозволь, отец-воевода, позвать их к тебе, — сказал Родион.
— Зови, — воевода хмуро обошел стол и в ожидании казаков сел на свое место.
Покрякивая с мороза, в съезжую вошли Артюшко и Куземко, увидели воеводу — смолкли. Знать, не прошла даром наука, которую Гридя преподнес им по воеводскому приказу.
— Сколь их было, киргизов? — истово глядя на Богородицу, нетерпеливо спросил Скрябин.
— Про то нам, отец-воевода, никто слова не молвил, — ответил Артюшко, выступив чуть вперед.
— Никто не молвил… — сердито передразнил воевода. — Ну а ежели Табун зло умыслил супротив нас?
— Ничо!
Родион заслонил Артюшку нывшим от удара плечом: наскребет на свою голову, дурной. Воевода молча уперся лопатой бороды себе в грудь и грозно задвигал бровями. Молчал и Васька, обычно дававший Скрябину какие-то советы.
— Разве что идти Табуну наперерез? — вкрадчиво сказал Родион.
— Да в аманаты его! — в ярости возгласил воевода, вскакивая, — ан поспеем ли перехватить злодея?
— Пошто не перехватить, если послать казаков к Ачинскому острогу. Табун из тайги в те степи выйдет.
— Башкаст ты, Родион, хоть и бражник отменный, — отходя от гнева, с похвальбой в голосе протянул Скрябин.
— Да кого послать к Ачинску?
— То обдумаю, Родион. А пока что посылай за Бабуком Татушевым, толмачом поедет… Про воровской приход Табуна никто разведать не должен, потому как очень уж дерзок князец, и чтобы другим князцам неповадно было заниматься разбоем. Поймаем, посадим в аманаты, — тогда и кликнуть про то не грех, — и к Ваське: — Вот какие они, поминные соболи, про которые ты мне нашептывал. Еще одни такие поминки — и государева казна совсем пуста будет.
Пока посыльный ездил за Бабуком, Артюшко и Куземко толклись в холодных сенях приказной избы. Им велено было ждать. А приехал Бабук — казаков снова повели к воеводе. В наказание, что в пограбленном улусе не расспросили толком о Табуне, надумал Скрябин послать их под Ачинск ловить того князца. Впрочем, может быть, совсем и не в наказание: просто поверил Михайло Федорович в отвагу этих двух казаков, что им не в диковинку удалое ратное дело.
Завидев Скрябина, Бабук обвис телом, грохнулся на колени:
— Здравствуй, бачка!
— Князца Табуна видел когда?
— Нет, бачка.
— Увидишь. Лови киргиза и тащи-ко в острог.
— Блоху в портах ловим, бачка, и Табуна поймаем.
— Поедешь вот с ними, — воевода пальцем ткнул в грудь Куземке и Артюшке. — Грамотку отпишу, чтоб ачинские казаки помогли вам скрутить князца-изменника. Езжайте, бог с вами.
Крупными ошметьями косо повалил снег. Дорога на глазах портилась. Воевода взглянул на непогодь и накрепко наказал: и вечером, и ночью глядеть в оба и ехать безо всяких остановок, чтобы опередить Табуна.
На Святки в городе великий крик и звон:
— Послы явились!
— Уж и подарков привезли от царя мугальского!
— Каки-таки поминки — еле ноги унесли.
Народ мутными, говорливыми ручейками потек к острогу, чтоб поглазеть на вернувшихся из Киргизской земли казаков, услышать от них самих истинную правду, опасаться ли красноярцам теперь нового воинского прихода монголов. Мужики и женки принарядились, как на праздник, в самое лучшее, что у кого было: из-под шуршащих на ходу шубенок всем напоказ вышитые рубахи да жаркие сарафаны выглядывали, подолами на ветру полоскались: платы цветастые так и бросались встречным в глаза. А больше все-таки шло в острог всякой казацкой рвани.
