Индия уже ждала их. Она молча обняла Фиону и Джо, затем вместе с Сидом проводила их в палату Чарли, находящуюся почти в самом конце коридора. Войдя, Фиона увидела несчастного молодого человека, сидящего на кровати. Бледного, тощего, как огородное пугало, и безостановочно дрожащего. Его взгляд был уперт в стену.
– А где же Чарли? – спросила изумленная Фиона.
– Фи… это и есть Чарли, – сказал Сид, обняв ее за плечи.
Фиона почувствовала, как ее сердце разрывается на части. Она спрятала лицо в ладонях. С губ сорвался негромкий стон, больше похожий на звериный. Несколько раз глубоко вдохнув, она опустила руки.
– Этого не может быть, – прошептала она. – Как такое случилось? Как? Ты знаешь? – спросила она.
– Да, Фиона, мы знаем, – ответил Сид. – Мы с Индией вчера прочли анамнез Чарли.
– Расскажи, – потребовала Фиона.
– Фи, это было тяжело читать. Возможно, слушать будет еще тяжелее. Вряд ли…
– Расскажи ей. Мне. Мы должны знать, – потребовал Джо.
Сид кивнул, вывел их из палаты и стал рассказывать:
– Из донесения полкового врача мы узнали, что перед нападением на отряд Чарли он целых пять месяцев провел в окопах на передовой. Условия были тяжелейшие, но он стойко выносил все тяготы. Чарли неоднократно ходил в атаку на вражеские позиции. Как-то утром – час был совсем ранний – немцы начали обстрел окопов. Вблизи Чарли разорвались два снаряда. Первым взрывом его оглушило. Второй убил его фронтового друга Эдди Истона. На Чарли попала кровь Эдди и куски его тела… – Сид замолчал и откашлялся. – Простите…
– Продолжай, – прошептала Фиона, стоя со стиснутыми кулаками.
– Казалось, Чарли потерял рассудок. Он кричал, не в силах остановиться, и пытался стряхнуть с себя кровь и останки погибшего товарища. Затем он попытался заползти в окоп, но командир не позволил. Фамилия командира Стивенс. Лейтенант Стивенс. Этот лейтенант наорал на Чарли, требуя, чтобы он вернулся на поле боя. Однако Чарли застыл на месте. Стивенс называл его трусом и угрожал расстрелять за дезертирство, а Чарли лишь продолжал кричать и дрожать. Поблизости разорвался еще один снаряд. Чарли сжался в комок. Стивенс схватил его и поволок на передовую. Там, на ничейной территории, он привязал Чарли к дереву и продержал семь часов, сказав, что это вправит ему мозги и сделает мужчиной. Когда обстрел прекратился и Стивенс наконец приказал привести его обратно, Чарли впал в кататонический ступор. Двое солдат, посланных за ним, говорили, что он не отвечал на их вопросы и вообще никак на них не реагировал. Солдаты принесли его в окоп, поскольку идти он не мог. Там Стивенс снова набросился на Чарли: кричал, бил по щекам. Безрезультатно. Тогда лейтенант распорядился комиссовать Чарли.
Выслушав рассказ Сида, Фиона повернулась к мужу и увидела, что тот сидит опустив голову и плачет. Ее прекрасный, смелый Джо, который не проронил ни слезинки, когда преступник ранил его, лишив возможности ходить, сейчас трясся от рыданий.
На нетвердых ногах Фиона вернулась в палату Чарли. Сделала один робкий шаг, потом второй, пока не оказалась возле его койки. Опустившись на колени, она нежно взяла сына за руку:
– Чарли! Чарли, любовь моя! Это я, твоя мама.
Чарли не отвечал. Он все так же упирался взглядом в стену и трясся, не осознавая своей дрожи. Фиона делала все новые попытки достучаться до сына. Сжимала его руку. Касалась щеки. Потом взяла его трясущиеся руки и поцеловала. Но Чарли по-прежнему ее не узнавал. Он не осознавал ни себя, ни окружающий мир. Когда смотреть на это стало выше ее сил, Фиона уткнулась головой в ноги сына и заплакала. А она-то думала, что прошла через все ужасы, через какие способен пройти человек. В юности она лишилась родителей и младшей сестры. Затем потеряла любимого первого мужа Николаса и едва не потеряла Джо, в которого преступник всадил две пули. Оказывается, на этом ее ужасы не закончились. Ее нынешняя боль не шла ни в какое сравнение с болью и муками прошлого. Ее нынешнее состояние было для нее совершенно новым и оттого еще более страшным. Это была боль матери, видевшей, во что превратился ее драгоценный ребенок.
Впервые в жизни Фиона вдруг поняла, что не знает, как ей быть. Она не знала, сумеет ли подняться с колен, сумеет ли дышать.
Она не знала, как ей выдержать то, что выдержать невозможно.
Уилла Олден ждала смерти.
Она надеялась умереть, просила смерть прийти за ней, а иногда, в темноте камеры утратив представление о времени, даже умоляла. Но смерть не приходила.
Вместо смерти к ней явилось одиночество в паре с отчаянием. Потом голод и пронизывающий холод пустынных ночей. По телу ползали вши, оно горело в лихорадке. Однако смерти не было.
Уилла научилась отличать день от ночи по уровню шума и шагам за стенами камеры. Утро знаменовалось появлением начальника тюрьмы. Он шел от камеры к камере, заглядывал в глазки, убеждаясь, что его заключенные еще живы. После этого очередной глазок закрывался, и главный тюремщик шел дальше.
