Рэндл взялся за галстук. Узел, вместо того чтобы развязываться, затягивался туже.
Линдзи сняла с себя все, кроме юбки, подошла к нему и стала помогать ему с галстуком, приговаривая:
- Сейчас, сейчас.
Он чувствовал тепло ее рук. Он сдернул галстук, снял пиджак и жилет и повесил на стул. Сбросил ботинки. Потом, задыхаясь, опять прислонился к двери. Он уже почти не узнавал Линдзи.
Она смотрела на него насмешливо и нежно.
- А сейчас не хочешь домой?
- Боже мой, Линдзи, - повторил он и, упав на колени, обхватил ее ноги. Ноги были неимоверно теплые и мягкие. Она начала снимать юбку, и он прильнул головой к ее бедру. Он чувствовал, как она дрожит. Он глубоко вздохнул раз за разом.
- Сейчас, сейчас, - сказала Линдзи. Опустившись рядом с ним на колени, она расстегивала его рубашку. Он коснулся ее груди. Он узнал ее грудь. Потом рука его дернулась кверху - это Линдзи через голову стягивала с него рубашку. А потом она потянулась к его поясу.
- Не надо, я сам. - Он сел на пол и разделся до конца.
Линдзи лежала на кровати поверх одеяла. Рэндл, стоя на коленях, смотрел на нее. Потом взглянул на ее лицо. Глаза их словно стали огромными и светились, так что они как будто были вдвоем в большой пещере. Медленно подтянувшись, он сел на край кровати. Потом отвернулся от Линдзи и закрыл лицо руками.
- Ну что ты, милый, что ты? - шепнула Линдзи, гладя его по спине.
- Ничего не выйдет, - сказал Рэндл. - Черт, я этого и боялся.
- Неважно. Обними меня.
Он лег рядом, зарылся в нее лицом. Крепко обхватил ее обеими руками.
Через минуту она сказала:
- Отдохни. Это неважно.
- Нет, важно. Зря я столько говорил про Эмму. Я отравился.
- Эмма теперь ни при чем. Она больше не имеет значения.
- А-а, да, больше не имеет. Знаешь, Линдзи, Эмма мне, в сущности, пожалуй, не нравится.
- И мне тоже. Пожалуй, она мне даже неприятна.
- И мне.
- Пожалуй, она мне даже противна.
- И мне. Ох, Линдзи...
Еще через несколько минут он сказал:
- Ты знаешь, кажется, все будет хорошо.
16
- Еще чашечку кофе? И печенья? - сказала Энн.
- Благодарю, милая, - сказала Эмма.
Близилось время второго завтрака, а она все жевала. Она ела не переставая чуть ли не с самого приезда, точно перед тем ее морили голодом. Или, подумалось Энн, точно хотела съесть все, что вокруг себя видела.
Энн удивилась, была даже шокирована, когда Хью объявил, что собирается привезти в Грэйхеллок Эмму Сэндс. Очень уж мало времени прошло после смерти Фанни. Однако мысль, что этот визит неприличен, скоро сменилась другой - что это страшная морока. Нэнси Боушот болела или притворялась больной, Миранда всю неделю проводила дома, потому что в школе был карантин по краснухе. Энн и так еле справлялась с хозяйством, где уж тут принимать гостей! В комнатах было пыльно, неубрано. Она несколько дней вставала на полчаса раньше, чтобы навести хотя бы видимость порядка. От предложения Клер Свон помочь ей с цветами она отказалась, а потом пожалела, что отказалась. К приезду гостей она успела дойти до крайней степени усталости и раздражения.
И Эмма сразу повела себя странно и нельзя сказать чтобы успокаивающе. Вместо того чтобы погулять по саду с Хью, предоставив Энн готовить завтрак, она привязалась к Энн. Устроилась у окна в гостиной, курила бесконечные сигареты, одновременно поедая печенье, и брала интервью у всех имеющихся в наличии обитателей Грэйхеллока, вплоть до Боушота. Особенно много времени и внимания она уделила детям. Пока длились сами интервью, Энн убегала в кухню, чтобы успеть хоть что-то сделать, но каждый проинтервьюированный снова вызывал ее оттуда. Словно в дом нагрянул правительственный инспектор.
Единственным, кого она не допускала пред свои очи, был Хью. Этот несчастный, будучи изгнан из дому, прохаживался по краю залитой солнцем лужайки, грыз ногти и бросал тоскливые взгляды на окна, в то время как остальные домочадцы, как персонажи в пьесе, входили и выходили, спеша выполнить желания Эммы. Вот и сейчас Миранда, вооружившись садовыми ножницами, вприпрыжку неслась через лужайку - ее отправили нарезать букет французских роз для высокой гостьи. Пенн бежал за ней следом, как скворец за трясогузкой.
Энн, в дыму от дешевых сигарет, ходила взад-вперед по гостиной. Эмма странно действовала на нее: вселяла какое-то нетягостное беспокойство. Она и раньше не испытывала неприязни к бывшей любовнице своего свекра, только некоторое любопытство, и думала, что для нее этот день обернется нудной и ничем не примечательной суетой где-то на заднем плане. С удивлением она обнаружила, что ей, напротив, уготовано место на авансцене. С еще большим удивлением она почувствовала, что атмосфера отзвучавшей драмы, окружавшая Эмму, бодрит ее, более того - радует. Словно Эмма прибавила ей сил, уделила ей от своей более яркой личности света и красок.
