- Дуглас, милый, пойдите взгляните, что там делается. Милдред тоже с вами приехала, Феликс? Дуглас, пригласите, пожалуйста, Милдред пройти в гостиную. И спасибо вам, что так быстро пришли и так обо мне заботитесь. А мы тут немножко поговорим с Феликсом.
Дуглас Свон покорно удалился. Энн плюхнулась обратно на стул.
- Ох, Феликс...
- Дорогая моя, - сказал он. - Дорогая моя... - Он сел на стул, освобожденный Своном, и взял ее за руку. Он ощущал ее горе как что-то маленькое и драгоценное внутри собственной радости. Ему хотелось обнять ее, кричать о своей любви. В мыслях он унесся так далеко вперед - даже не верилось, что они еще не вместе.
Энн заправила волосы за уши.
- А я думала, вы в Лондоне. Вам, наверно, Клер рассказала? Так глупо получилось. Я сразу позвонила Дугласу, а Клер всем разболтала, и выходит, что я устроила целый переполох.
- Для переполоха, знаете ли, есть основания, - сказал Феликс, порывисто пожимая ее руку.
- Его письмо, это был такой удар. - Энн отняла у него руку и прижала ладони ко лбу. - И письмо такое ужасное. Я, вероятно, уже давно ждала чего-то в этом роде. Но когда так стукнет, это совсем другое. Рэндл мне иногда и раньше писал, просил выслать книги или еще что-нибудь. Вполне хорошие были письма. Но у меня при виде его почерка всегда сердце переворачивалось.
Феликс сжал зубы, чтобы не разразиться язвительной тирадой насчет того, какого он мнения о ее муже. Но только робко коснулся ее плеча.
- Понимаете, он всегда приезжал на рождество и на день рождения Миранды и вообще довольно много жил дома. В последний раз было, конечно, страшно тяжело. Но обычно бывало не так уж скверно. Удивительно, чего только не стерпишь в браке. И я все думала, может быть, еще наладится. Когда болела Фанни, и правда как будто наладилось. Ох, Феликс, такая долгая дорога, столько надежд и страданий - и вот куда привела...
- Вы-то ни в чем не повинны, - сказал Феликс.
- Неправда, - простонала она. - Такое всегда бывает по заслугам.
- Не согласен. Но разве именно сейчас вы этого... не ждали?
- Почему именно сейчас? А впрочем, я бы могла догадаться. Он на прошлой неделе тайком приезжал проститься с Мирандой. Мне Нэнси Боушот рассказала.
- А Миранда не рассказала?
- Нет. И я ничего не стала ей говорить. О господи, как больно! - Она приложила руку к груди. - Он увез свои игрушки, - добавила она. - Тут уж я должна была понять, что это конец.
- Игрушки?
- Да, звучит это идиотски, но он держал их около своей постели, они у него с детства были - игрушечная собака и...
Она умолкла, тяжело переводя дыхание. Потом крупные, частые слезы побежали по ее щекам, и она уронила голову. Феликс был ошеломлен. Он обнял Энн и привлек ее к себе. С глубоким вздохом склонил лицо в ее прохладные бледные волосы. Вот то, чего он ждал много лет.
В кухню вошла Миранда и со стуком закрыла за собой двери. Феликс тихонько отпустил рыдающую Энн. Энн достала платок, высморкалась, сказала:
- Простите.
Миранда подошла ближе, вгляделась в красное, мокрое от слез лицо матери, прислонилась к ее плечу и перевела взгляд на Феликса. Он отодвинулся вместе со стулом и встал.
- Феликс, - сказала Энн, обняв одной рукой Миранду. - Будьте добры, попросите Дугласа, чтобы он всем велел уйти.
- Хорошо. И Дугласу тоже уйти?
- Да. Скажите, я ему позвоню.
- И мне тоже уйти?
- Да, пожалуйста. Я вам позвоню через некоторое время.
Феликс нехотя направился к двери. Ему так хотелось еще подержать Энн за руку. Подходя к двери, он услышал странный звук и оглянулся. Миранда, уткнувшись лицом в плечо матери, истерически рыдала. Он вышел, оставив их утешать друг друга.
25
В двадцатый раз Энн посмотрела в окно, и сердце у нее подскочило, когда она наконец увидела, что темно-синий "мерседес" въезжает в ворота.
С отъезда Рэндла прошла неделя, немногим больше недели. Ей казалось, что она с тех пор прожила сто лет. Она была изумлена и напугана тем, как ей больно. Раньше, думая о том, как все может сложиться, она воображала, что среди всего прочего почувствует хоть какое-то облегчение. Но облегчения не было: только сплошная боль утраты и приступы неистовой ревности. Ее удивило открытие, что она способна ревновать: почему-то ясно, что по недомыслию, - она считала себя выше ревности. Теперь же ревность буквально душила ее. Рэндл при всем своем невыносимом характере и пороках все же был ее Рэндлом, и так она о нем думала, даже когда уже догадывалась, даже когда уже знала, что у него есть другая женщина. Он был своим, как становится своей хроническая болезнь, когда знаешь все ее повадки и не мыслишь себя без нее. Он принадлежал ей и был в ней, это и значило его любить, в счастье и в горе она была одно с Рэндлом. И она действительно верила, что их брак, пусть в искалеченном и уродливом виде, все же будет длиться. Но Рэндл, который ушел совсем, Рэндл, который отсылает ее к своему поверенному, - это было ужасно сверх всякой меры, и она не была подготовлена к тому, чтобы это перенести.
