Полиция Линчёпинга, в которой служит детектив Малин Форс, бросила все свои силы на раскрытие резонансного преступления, взбудоражившего всю Швецию. На центральной площади города прогремел мощный взрыв, в результате которого погибли две маленькие девочки-сестры. Версия теракта не подтвердилась, подозрения о маньяке – тоже. Тогда в голову детектива пришла на первый взгляд абсурдная мысль: а что, если взрыв был направлен именно против сестер? Что, если они кому-то очень сильно мешали?..
Этот роман – чистейшей воды вымысел и ничего иного. Всякое сходство с реальными людьми или событиями является случайностью. Я также позволил себе некоторые географические вольности.
Mons Kallentoft
Vårlik
© 2010 Mons Kallentoft. First published by Natur & Kultur, Sweden. Published by arrangement with Nordin Agency AB and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden
Где ты, папа?
Ты должен быть рядом со мной.
Куда ты пропал? Папа, папочка, приходи скорее!
Братишка плачет.
Он совсем маленький. Лежит на полу и плачет, он описался. Здесь пауки – а вдруг и змеи приползут? Ящерицы, вараны с желтыми зубами – это они скребутся? Ты будешь виноват, если мы умрем, папа!
Он говорит: «Плохие, плохие!»
Как дома у бассейна, папа. Он боялся прыгнуть в воду, даже с надувными рукавами. А я не боюсь. Я смелая. Я смелее его, потому что мне шесть лет, а ему три, хотя скоро будет четыре.
Я вся вспотела, мне жарко. Но только иногда. Я сняла свитер. Можно мне было снять свитер? Опять звуки, и я слышу, как дядьки снова пришли. Свет под дверью исчезает, что-то тикает, и становится темно, и пусть братишка замолчит, иначе они побьют нас. Я боюсь, и я кричу: «Не бейте меня! Не бейте!»
И тогда свет под дверью появляется снова, и дядьки уходят, но скоро они вернутся – они нас тогда убьют? Они убьют нас, папа?
Нас заперли, и я хочу, чтобы нас отпустили. Они приносят нам еду, у нас есть горшок, и нам дали мелки – мы рисуем фигуры на полу и на стенах. Мы их не видим, но все равно рисуем.
Мне страшно. Братишка боится еще больше.
Что это тикает? Где эти мерзкие ящерицы? Они блестят в темноте.
Как ужасно все время бояться… Я обнимаю братишку, он теплый, он плачет, и это как страшный сон, о котором я никому не хотела рассказывать. Поэтому все это происходит теперь, папа, что я никому не рассказывала?
Если быть добрым, то к тебе все будут добрыми.
Как ты, папа. Ведь ты добрый, правда? Ты вправду добрый, и я выпускаю его из рук, стучу в запертую дверь, кричу: «Не приходите! Я не хочу умереть! Мы не хотим умирать!»
Скорее, папа, приходи!
Мое тело стонет от желания испытать безусловную любовь, ощутить кипение в жилах – только этого оно и желает.
Это самое главное из всех чувств – моя единственная потребность, единственное, чего хочу я.
Вас отобрали у меня.
Я сама так захотела, о вас никто не знает. Я отдам вас другим людям, которые, я надеюсь, будут добры к вам.
Не предполагалось, что вы вообще появитесь на свет, а вас к тому же оказалось двое, и я вижу себя в палате, вижу, как бледный мертвый весенний свет стокгольмского неба пронизывает унылое помещение, падает рентгеновскими лучами на линолеумный пол, пытаясь прогнать меня прочь…
Я оставлю вас. Навсегда. Я отдам вас, и у вас не останется обо мне никаких воспоминаний, а кто ваш отец – это и вовсе не имеет значения. Может быть, меня изнасиловали, когда я валялась в беспамятстве в одном из притонов или в жестком голубом свете туалетов на Центральном вокзале, или кто-то воспользовался мною в одном из тайных помещений пустых переходов метро, когда я заснула крепким сном химического счастья.
Но однажды оказалось, что вы есть во мне. А теперь вы лежите в соседней комнате, скоро вы увидите свою новую мать и нового отца, и я хочу кричать, но это должно произойти, я хочу прочь отсюда, любовь не для меня, и вы останетесь моей огромной, всепоглощающей тайной.
Вашим отцом мог быть кто угодно.
Так что никогда не задавайтесь этим вопросом.
Вот открывается дверь в мою палату, я вижу вас, и вы – самое прекрасное на этой планете! Не забывайте этого! Вы плачете – может быть, свет слишком резкий? Вы лежите у меня на руках, мне удается вас убаюкать.
«Не спеши, – говорит акушерка, – твое время у тебя никто не отнимет!»
И она забирает вас, а я цепляюсь за край кровати и рыдаю, но так будет лучше, так будет лучше. Вас унесли от меня, но знайте, что мама любит вас.
В коридорах университетской больницы повис запах смерти и бактерий, с которыми не справятся никакие антибиотики, и я вылезаю из постели, натягиваю свою одежду, висящую в шкафу, пробираюсь по коридору в лифт, стараясь никому не попадаться на глаза, потому что они наверняка попытаются остановить меня. Однако никто не замечает меня – я знаю, как сделаться невидимой.
Я не чувствую ни стыда, ни вины.
Или чувствую? Бесполезно прислушиваться к своим чувствам.
Я так тоскую без вас. И я не могу, не хочу сдерживаться.
Вскоре я сижу в такси, которое высаживает меня у площади Сергеля, и я, спрятав в ладони свернутую тысячную, здороваюсь с темнокожим мужчиной, которого знаю. И легко нахожу дорогу в самые отдаленные закутки станции метро, где собрат по несчастью одолжит мне шприц и зажигалку. Укол – и мир снова становится таким, каким он должен быть, раскрывает мне объятия, избавляет от тяжелых чувств.
