Дикая весна полностью

– Думаю, что она пока нужна им живая, – отвечает Малин. – С ней всё в порядке.

– Ты уверена?

– Пока не умер Юсеф Куртзон, ей ничто не угрожает.

Значит, вот как он выглядит.

Тот, который учинил над нами такое ужасное зло.

И мы знаем, где ты, наша биологическая мама.

Ты лежишь в своей темной каморке под землей. На стенах твои удивительные рисунки.

Шприц выпадает из твоих рук.

Твой мир сейчас – как белое одеяло, и все твои воспоминания пронизаны добротой и теплом.

Ты превращаешь свою темную комнату в белую, мама, и мы рядом с тобой, и мы чувствуем, что те мама и папа, которых ты дала нам вместо себя, тоже тут, но мы не можем их ни увидеть, ни услышать.

Мы не можем.

Но мы так хотим, потому что, хотя твоя комната белая, мягкая и теплая для тебя, мама, нам здесь все же очень жутко. Так страшно, что мы начинаем плакать.

Мы уносимся прочь.

Мы улетаем из подземелья на каменную площадь, где на скамейке сидит Малин Форс. Она рассматривает фотографии наших дядьев, пытаясь понять, что же она в них видит.

На соседней скамейке несколько алкашей выпивают свой ранний обед.

Малин и Зак все еще на Уденплан; они отыскали скамейку в тени – на солнце стало слишком жарко.

Они пролистывают на дисплее телефона фотографии братьев.

Внешне те очень похожи, но есть и различия. Лицо Леопольда четко обрисовано, у него густые темные брови, придающие невероятную силу длинному острому носу. Лицо Хенри круглее, добрее, но в голубых глазах – загнанное выражение, и во взгляде пустота.

Ни один из братьев не похож на подрывника, у них более скандинавская внешность. Волосы у обоих поредели, от чего они выглядят старше, хотя одному сорок один, а другому сорок два.

Глаза Леопольда.

В них неопределенное и одновременно решительное выражение. Взгляд у него холодный, словно он погружен в постоянные расчеты и прикидки.

– Вид у них самый заурядный, – говорит Зак. – А если уж они решили нанять профессионала – как, черт подери, человек их происхождения может разыскать подходящую кандидатуру?

– Не будь таким наивным, Зак, – отвечает Малин. – За деньги можно устроить все.

Тот проводит рукой по лицу.

– Покажи мне еще раз подрывника.

Малин снова проигрывает фильм, поворачивая экран так, чтобы в нем не отражался солнечный свет.

Мужчина движется на камеру.

Они видят его лицо.

– Стоп, стоп! – шепчет Зак. – Можешь увеличить?

– Да, – отвечает Малин, увеличивает изображение мужчины, и они смотрят на шрам, который идет над одной бровью, словно нарисованный косметической подводкой для глаз.

Глаза Зака блестят от напряжения, он тяжело дышит. «Ты смотри сам не взорвись», – думает Малин.

– Да, черт подери! – восклицает Зак. – Я знаю, кто это. Я его узнал.

– Это Йоксо Мирович, – произносит Зак.

Напротив скамейки, на которой сидят они с Малин, открываются двери церкви Густава Васы. Пожилой цветной мужчина с пасторским воротничком выходит на серую каменную лестницу; вслед за ним идет толстая женщина, тоже с пасторским воротничком. Пасторы обнимаются, прощаются, и цветной мужчина снова исчезает за дверями церкви.

– В конце девяностых он состоял на службе у югославской мафиозной группировки. Я помню его по одному делу, которое расследовал вместе с криминальной полицией в Гётеборге. Говорят, что он человек интеллигентный, с высшим образованием, а шрам получил во время войны в Сараево.

«Сараево. Босния.

Именно туда убегал от нас Янне, когда ему надоедало играть с нами в семью, когда совершенно незапланированно родилась Туве, а он был никак не готов взять на себя ответственность. В наших отношениях происходили тогда и другие вещи – то, что обычно случается только в кошмарных снах. Как мы могли тогда остаться вместе, если нам это не удалось и в более зрелом возрасте, когда мы стали куда более опытными?

У нас это никогда не получится».

Автобус отчаянно гудит – какая-то мамаша с коляской перешла дорогу на красный.