В камере холодно, оранжевое казенное одеяло не греет, все тело ноет, и тут вновь распахивается окошко на двери, и он видит черный глаз.
Бум.
Глаз исчезает, однако он все еще есть там, в двери, но теперь это другой глаз, похожий на детский, – и он хочет удушить его своим гневом. Юнатан Людвигссон садится на край кушетки, желая отогнать ненавистный глаз.
«Почему я не могу вдохнуть?
Я должен выбраться отсюда, убрать этот глаз!»
Юнатан Людвигссон подскакивает с кушетки, кидается к двери, крича:
– Выпустите меня! Выпустите меня!
Он бьет по окошку, по детскому глазу, излучающему лучи, от которых его сердце готово остановиться.
– Спокойно, спокойно! – раздается за дверью голос охранника, и дверь открывается.
Свет из коридора.
– Что такое?
Глаза охранника.
– Я хочу рассказать, – говорит Юнатан Людвигссон.
– Рассказать о чем?
– О том, что я сделал.
Карин Юханнисон роется среди оружия и гранат в вагончике-прицепе – предельно осторожно, чтобы ничего не случилось.
Она всерьез испугалась, когда начал пищать будильник, лежавший под подушкой на одном из стульев. На мгновение у нее мелькнула мысль, что вагончик и тайник заминированы, что ее сейчас разорвет на атомы, как тех бедных девочек.
А это был всего лишь гребаный будильник.
Но за те краткие секунды, пока он звонил, у нее перед глазами прошла вся ее жизнь.
Калле, мама, папа, все ее любовники, Зак. Как ей страстно хотелось прижаться к нему в те секунды, забрать его с собой туда, куда, как она думала, ей сейчас придется отправиться…
А потом наступила тишина. Стало тихо и одиноко, и она вдруг поняла, чего ей не хватало в жизни.
Собственно, Карин подозревала это и раньше, знала, что у нее должно быть такое желание, но не испытывала его. Но тут неродившиеся дети проплыли у нее перед глазами, и она ощутила желание, какого не испытывала до сих пор и даже не ожидала от себя, – страсть, которая больше самой страсти, жадность до новой жизни, когда сама жизнь вот-вот прервется. Словно все прояснилось лишь теперь, когда она чуть было не стала жертвой гигантской катастрофы.
Так все и меняется в жизни: медленно и незаметно, а потом вдруг и резко.
Но это была не бомба.
А всего лишь будильник.
Свен Шёман спит, свернувшись калачиком на диване в комнате отдыха. Он переговорил с Карин об оружии и взрывчатке, обо всем, что нашли в вагончике, но у него нет сил даже думать о том, чтобы снова допрашивать Людвигссона. Пора спать, и ему, и Свену, чтобы они могли проснуться и взглянуть на все свежим взглядом, охватить это самое запутанное, самое трудное расследование, в каком ему когда-либо доводилось участвовать. От этого дела у него возникает чувство, будто он находится в гуще событий, движимых какими-то внутренними механизмами, на которые он, все они ни черта не могут повлиять.
Тут в его сне раздается стук.
– Свен, Свен!
Но он не хочет просыпаться.
Старое тело, старый, но ясный мозг хочет спать, раскладывая впечатления дня в аккуратные ящички, которые можно потом сгруппировать иным, более понятным способом.
Но кто-то хочет другого.
Кто-то трясет его.
– Свен, Свен! Проснись!
Он садится. Протирает глаза. Видит, кто стоит перед ним, – это ассистент Антоншерна, умный молодой человек, однако ему всего лишь двадцать пять, он слишком молод для полицейского.
– Он хочет рассказать, – сообщает Антоншерна.
– Кто и что хочет рассказать?
– Людвигссон хочет рассказать о том, что произошло. О том, что он сделал.
Свен встает, распрямляет спину.
– Сколько времени?
– Половина пятого. Уже светает.
