– Делайте что хотите, – сказал им Свен. – Двигайтесь вперед. Возможные проблемы с бюджетом обсудим после.
Малин показалось, что на самом деле он сказал: «Двигайтесь вперед в темноте».
Глядя на серый асфальт трассы Е-4, читая дорожную надпись «Норрчёпинг 14», она думает: «Я и впрямь вступаю сейчас в неизвестную темноту, но это не пугает меня – то, чего я боюсь, где-то в другом месте». Тут Зак протягивает руку к плееру и включает немецкую хоровую музыку в минорной гамме, которая в неподходящей ситуации вызывает у Малин головную боль, однако сейчас кажется на редкость уместной.
Форс прижимается головой к стеклу, закрывает глаза и отключается.
Когда она просыпается снова, машина уже проносится по южным пригородам Стокгольма.
Бездушные многоэтажки Бутчурки – словно пытающиеся отшатнуться от ускользающего горизонта.
Скрытая роскошь Мелархёйден и относительная уютность Мидсоммаркрансен, где дома в стиле конструктивизма смягчают гул скоростной трассы, словно раскрывая своим жителям теплые объятия.
Стокгольм.
«Однажды я переехала сюда, – думает Малин. – Я и Туве, тогда еще совсем кроха, и было почти невозможно сочетать роль мамы маленького ребенка с учебой в полицейской академии. Я как-то выжила, но не более того».
«Стокгольм остался для меня не более чем кулисой, – думает она, когда машина проезжает мост у Сканстуль и затем ныряет в тоннель под новехоньким, блестящим фасадом отеля. – Я так и не прониклась душой города, он не пустил меня к себе – да и с какой стати? Мать-одиночка, пытающаяся выучиться на полицейского… Можно ли оказаться ниже в иерархии – в таком городе, помешанном на деньгах и последней моде, на всем необычном и эксклюзивном?»
«Мне казалось, что я хочу остаться, – думает Малин. – Но я внушила себе, что это невозможно по практическим соображениям, что я хочу вернуться домой к Янне и, может быть, попробовать начать все сначала, однако здесь было другое. Острое чувство того, что я не дотягиваю, не соответствую требованиям – не это ли чувство ты всю жизнь несла с собой по жизни, мама? Чувство, что мир велик, а ты слишком мала, что другие значимы, а ты ничего не стоишь».
Когда они снова выныривают на поверхность, Малин видит задний фасад здания Риксдага и думает: «Как мне вообще пришло в голову, что я могла бы прижиться здесь? Скольким удалось то, в чем я потерпела неудачу? Приехав из маленького городка, завоевать столицу. Преуспеть, стать кем-то, поразить мир – пусть даже небольшую его часть…»
Позади них, как средневековый замок, возвышается над водой Мюнхенская пивоварня – скалы нужны, чтобы защитить буржуазную святыню от посягательств, а шпиль Ратуши на другой стороне словно предупреждает: «Приходи сюда, однако не воображай, что ты что-то собой представляешь». Дома в стиле конструктивизма по набережной Норр Меларстранд выше, чем они запомнились Малин, и она задается вопросом, каково жить здесь – просыпаться каждое утро и смотреть на мост Вестербрун и залив. Ей вспомнилась квартира, которую они с Туве снимали в Транеберге. Студия с нишей для кровати на нижнем этаже, над помещением для сбора мусора и с видом на парковку во дворе.
Но Туве была счастлива.
Ей очень нравился садик.
И няня.
Может быть, потому, что тогда им обеим казалось – они движутся вперед? Может быть, именно поэтому Туве не боится сейчас сделать решительный шаг? А я сержусь, меня охватывает чувство паники при мысли, что она уезжает от меня?
«Янне. Даниэль Хёгфельдт. Они тоже движутся вперед, к чему-то новому. А я – куда движусь я?» Ей снова представляется мальчик в унылой больничной палате. Он как будто вытеснил лицо мамы, стер его, как резинкой, и хотя умом она понимает, что тот мальчик давно стал мужчиной, для нее он навсегда останется мальчиком.
Свеавеген.
Они выныривают из Центрального тоннеля и застревают в стихийной пробке перед голубым фасадом Концертного зала. Малин видит юных девушек, переходящих улицу по переходу перед магазином «Адидас» на Кунгсгатан – они идут решительно и целенаправленно. «Сама я не умела так ходить, когда была в их возрасте и жила здесь».
Полицейские сворачивают на Родмансгатан, поднимаются вверх к парку Тегнера с его весенней зеленью, к романтической статуе Стриндберга, похожего на старого сумасшедшего со львом, и затем заезжают в маленькую улочку, названия которой Малин не знает.
– Текнологгатан, – говорит Зак и останавливается. – Это, должно быть, здесь. Социальная служба Норрмальма – четвертый офис. Будем надеяться, что Оттилия Стенлунд примет нас, если она вообще работает в эту субботу. А иначе придется ехать разыскивать ее по домашнему адресу.
Весной 2010 года нужда не знает выходных.
Офис открыт, как и говорила Оттилия Стенлунд.
И сама она на месте.
Малин и Заку приходится ждать в комнате без окон, где стены выкрашены в такой агрессивно-желтый цвет, что Малин приходит на ум «харе Кришна».
Оттилия Стенлунд примет их, но до того у нее две беседы с клиентами.
