Когда мне было лет восемь, как–то вечером в наш дом вошла маленькая, очень старая на вид женщина с испещренным морщинами лицом. Казалось, ее вот–вот повалит ветром. Она упала перед мамой на колени, билась лбом об пол и называла ее спасительницей своей дочери. Это была мать нашей домработницы. «Без вас моя доченька не выжила бы», — причитала она. Полностью я все поняла только через месяц, когда домработнице написали, что ее мать умерла вскоре после того, как приходила к нам, чтобы рассказать о гибели мужа и старшего сына. Мне никогда не забыть душераздирающих рыданий домработницы, закрывшей лицо платком и уткнувшейся в деревянный столб на нашей террасе. Бабушка сидела по–турецки на кровати и тоже плакала. Я спряталась в уголке за пологом от комаров и слышала, как бабушка говорит сама себе: «Коммунисты хорошие, но сколько же народу погибло...» Годы спустя я узнала, что другой брат домработницы и его жена тоже умерли. О семьях помещиков в голодной коммуне думали меньше всего.
В 1989 году чиновник, занимавшийся помощью голодающим, рассказал мне, что, по его сведениям, в общей сложности в Сычуани от истощения умерло семь миллионов человек. Это десять процентов населения богатой провинции. Принято считать, что по всей стране погибло около тридцати миллионов.
Однажды в 1960 году у ибиньской соседки тети Цзюньин пропала трехлетняя дочь. Через несколько недель соседка увидела на улице маленькую девочку в таком же платье, как у дочери. Она подошла поближе, тщательно рассмотрела его и по какой–то примете поняла, что это и есть платье дочери. Она сообщила в полицию. Оказалось, что родители девочки торговали вяленым мясом. Они похитили и убили несколько детей и продавали их мясо под видом крольчатины за бешеные деньги. Их расстреляли, дело замяли, но люди в то время знали о случаях детоубийства.
Много лет спустя я встретила старого коллегу отца, очень доброго, умного, не склонного к преувеличениям человека. Он взволнованно поведал мне, что видел в одной только коммуне. Умерло тридцать пять процентов крестьян. Урожай в районе был хороший, но полностью его не собрали, потому что мужчин заставили выплавлять сталь; к тому же столовая растранжирила имевшиеся запасы. Однажды в его кабинет ворвался крестьянин и бросился ему в ноги, крича, что совершил ужасное преступление и молит о наказании. Оказалось, он, обезумев от голода, убил и съел собственного ребенка. Со слезами на глазах чиновник приказал арестовать крестьянина. Его расстреляли для устрашения других детоубийц.
Одной из официальных причин голода считалось неожиданное требование Хрущева вернуть большой заем, который Китай сделал, чтобы помочь Ким Ир Сену во время войны в Корее. Режим играл на опыте большой части населения — безземельных крестьян, помнивших жестоких помещиков и кредиторов. Указывая на Советский Союз, Мао создавал образ внешнего врага, виновного во всех бедах, и сплачивал население. Другой причиной называли «небывалые природные бедствия». Китай — огромная страна, каждый год где–нибудь случается недород. Только высшие руководители имели доступ к информации о погоде во всем государстве. Учитывая оседлость населения, мало кто знал, что происходит в соседнем регионе или за ближайшей горой. Многие думали тогда (и думают до сих пор), что голод возник из–за природных бедствий. Я не располагаю всей картиной, но немногие из моих знакомых в самых разных частях Китая припоминают, чтобы в их районе было какое–нибудь природное бедствие; они рассказывают лишь о голодных смертях.
На съезде для семи тысяч ответственных партработников в начале 1962 года Мао сказал, что голод на семьдесят процентов объясняется природными бедствиями и на тридцать процентов человеческими ошибками. Председатель Лю Шаоци, видимо, не сдержавшись, поправил, что голод объясняется на тридцать процентов природными бедствиями и на семьдесят процентов — человеческими ошибками. Вернувшись со съезда, отец сказал маме: «Боюсь, товарища Шаоци ожидают неприятности».
Когда речи донесли до работников более низкого уровня вроде мамы, замечание Лю Шаоци вырезали. Населению не сообщили даже цифр Мао. Утаивание информации помогало держать народ в узде, вслух на коммунистов не жаловались. Помимо того, что большинство несогласных были убиты или нейтрализованы в предыдущие годы, многие китайцы не понимали до конца меру ответственности коммунистической партии. Чиновники не утаивали зерно. Партработники жили немногим лучше остального народа. На самом деле, в некоторых деревнях они первые оказывались жертвами голода. Голод был хуже любых бедствий времен Гоминьдана, но выглядел он по–иному: при Гоминьдане недоедание шло рука об руку с бесстыдной роскошью.
