В детстве я представляла Запад юдолью горя и нищеты, описанной в андерсеновской сказке о бездомной «Девочке со спичками». В яслях, когда я не хотела есть, воспитательница говорила: «Подумай о детях, голодающих в мире капитализма!» В школе учительница призывала нас учиться прилежнее: «Вам повезло — вы ходите в школу, читаете книжки. В капиталистических странах дети работают, чтобы прокормить голодную семью». Часто, когда мы сопротивлялись каким–нибудь предложениям взрослых, они утверждали, что людям на Западе этого очень хочется, но у них этого нет, и мы должны радоваться своему счастью. Этот образ мыслей перешел у меня на уровень рефлекса. Если я замечала на однокласснице невиданный полупрозрачный розовый дождевик и думала, что хорошо бы и мне такой вместо скучного старого зонтика из вощеной бумаги, я тут же казнила себя за «буржуазные наклонности» и записывала в дневнике: «Подумай о детях в капиталистических странах — они и мечтать не могут о зонтике!»
Иностранцы представлялись мне чудовищами. У всех китайцев карие глаза и черные волосы, все остальные цвета кажутся им странными. Я воображала себе иностранцев более или менее в соответствии с официальным стереотипом: мужчина с рыжими растрепанными волосами, глазами нечеловеческой окраски, очень–очень длинным носом, пьяной шатающейся походкой и уродливо вывернутыми ногами, заливающий себе в горло кока–колу. Иностранцы все время со странной интонацией произносили «хэлло». Я этого слова не понимала и считала его неприличным. Когда мальчики играли в партизан, нечто вроде западных «ковбоев и индейцев», враги приклеивали к носу колючки и все время кричали «хэлло».
Когда я училась в третьем классе, мы решили украсить подоконники цветами. Одна девочка предложила принести красивые растения из сада, где работал ее отец. Сад принадлежал католической церкви на улице Спокойного моста. Когда–то при церкви существовал приют, но его закрыли. Церковь действовала под присмотром правительства, заставившего католиков порвать с Ватиканом и присоединиться к «патриотической организации». Образ церкви был одновременно загадочным и пугающим из–за антирелигиозной пропаганды. Впервые об изнасиловании я прочитала в одном романе, где оно приписывалось иностранному священнику. Еще священники всегда были империалистическими шпионами и злодеями, использовавшими детей из приютов для медицинских экспериментов.
Каждый день по пути в школу и обратно я пересекала усаженную софорами улицу Спокойного моста и видела силуэт церковных ворот. Моему китайскому глазу ее колонны казались крайне необычными: из белого мрамора, с греческими капителями; китайские всегда делались из раскрашенного дерева. Мне ужасно хотелось заглянуть внутрь; как–то я попросилась к девочке в гости, но она ответила, что отец не позволит. Это придало тайне пущей жгучести. Теперь я с готовностью вызвалась пойти за растениями вместе с ней.
Когда мы подошли ко входу в церковь, у меня почти перестало биться сердце. Я никогда не видела таких внушительных ворот. Подруга встала на цыпочки и ударила в них железным кольцом. Маленькая дверца со скрипом приоткрылась, из нее вышел согбенный старичок. Мне он напомнил ведьму с картинки. Я не разглядела его лица, но вообразила себе длинный крючковатый нос, островерхую шляпу и помело, на котором он сейчас взмоет в небеса. Мысль, что по своему полу он в ведьмы не годится, меня не посетила. Стараясь не глядеть на него, я протиснулась внутрь и оказалась в чистеньком дворике. От возбуждения я ничего в нем не заметила, только какую–то пестроту и фонтан между камней. Подруга взяла меня за руку и повела по галерее, обрамляющей двор. В конце ее она приотворила дверь и сказала, что там священник читает проповеди. Проповеди! Это слово встретилось мне в книжке, где священник во время «проповеди» передавал государственные тайны другому империалистическому шпиону. Попав в огромную сумрачную комнату, я на мгновение ослепла; нервы мои были натянуты как струны. Затем в глубине я увидела статую — впервые в жизни я оказалась перед распятием. Я приблизилась. Изваяние на кресте надвигалась на меня, огромное, давящее. Кровь, поза, выражение лица привели меня в состояние ужаса. Я развернулась и помчалась вон из церкви. Снаружи я чуть не врезалась в человека в черной сутане. Он выставил руку, чтобы поддержать меня. Я подумала, что он хочет меня схватить, увернулась и побежала. Где–то сзади скрипнула дверь. Потом наступила жуткая тишина, слышалось лишь журчание фонтана. Я выскочила через дверцу в воротах и не останавливалась до самого конца улицы. Сердце бешено колотилось в груди, перед глазами все плыло.
