В нашей семье царила атмосфера любви. Как бы мама ни сердилась на отца, она редко с ним ссорилась, во всяком случае при детях. Теперь, когда мы подросли, отец редко к нам прикасался. Не принято было, чтобы отец брал детей на руки, целовал и обнимал. Он часто катал мальчиков на шее, хлопал их по плечу, трепал по волосам, но с нами, девочками, редко так себя вел. После трех лет он осторожно поднимал нас за подмышки, строго придерживаясь китайского обычая, запрещавшего близкий контакт с дочерьми. Он не входил в комнату, где спали мы с сестрой, без нашего разрешения.
Мама тоже ласкала нас меньше, чем ей хотелось. Она подпадала под другой набор правил, определявший пуританский образ жизни коммунистов. В начале 1950–х коммунистке следовало отдавать все свои силы и время народу и революции, и нежность к детям вызывала сомнения в преданности идее. Все время, за исключением часов, уходивших на еду и сон, принадлежало революции, то есть посвящалось работе. От всего не относящегося к революции, например, ношения детей на руках, следовало избавиться как можно скорее.
Сначала мама не могла к этому привыкнуть. Товарищи по партии вечно критиковали ее за «чрезмерное внимание к семье». Постепенно ей привили привычку работать непрерывно. Когда она вечером приходила домой, мы давно уже спали. Она садилась рядом с нашими кроватями, смотрела на наши лица, слушала спокойное дыхание. Это было счастливейшим мгновением ее дня.
В свободную минуту она нас тискала, тормошила, щекотала, особенно локти, нам это очень нравилось. Настоящим раем для меня было, когда я клала ей голову на колени, а она поглаживала внутреннюю сторону моих ушей. Китайцы всегда любили такой массаж. Я помню, как в моем детстве мастера носили подставку, на одном конце которой крепился бамбуковый стул, а с другого свисали гроздьями маленькие пушистые ушные палочки.
Начиная с 1956 года чиновники стали отдыхать по воскресеньям. Родители водили нас в парки, на детские площадки, где мы катались на простых и круговых качелях и съезжали с травяных горок. Я помню, как однажды лихо скатилась вниз, рассчитывая попасть в родительские объятия, но вместо этого врезалась по очереди в два дерева.
Бабушку все еще ужасало, как редко родители бывают дома. «Что это за родители такие», — вздыхала она, качая головой. Она старалась возместить это своей неустанной заботой, но не могла справиться с четырьмя детьми. Мама пригласила к нам тетю Цзюньин. Они с бабушкой жили душа в душу, и гармония не нарушилась, когда в начале 1957 года у нас поселилась домработница. Это совпало с нашим переездом в новую квартиру, бывшее жилище христианского викария. Отец присоединился к нам, и мы впервые сошлись под одной крышей.
Домработнице было восемнадцать лет. Впервые она появилась в нашем доме в хлопковой кофте с крупными цветами и широких штанах, слишком ярких на взгляд горожан, которые из снобизма и соображений коммунистической морали одевались неброско. Женщины в городе подражали русской моде, но наша домработница продолжала носить крестьянскую рубаху, которая застегивалась на сторону, с матерчатыми пуговицами вместо новых пластмассовых. Взамен ремня она подвязывала штаны веревкой. Многие девушки из села переходили на городские наряды, чтобы не выглядеть «деревенскими пугалами», но домработница не обращала никакого внимания на одежду, что говорило о сильном характере. У нее были большие грубые руки, робкая честная улыбка на смуглом загорелом лице и ямочки на розовых щеках. Вся семья тут же влюбилась в нее. Она ела вместе с нами и вместе с бабушкой и тетей работала по дому. Бабушка была счастлива обрести двух подруг и наперсниц, ведь мамы никогда не было дома.
Домработница происходила из семьи помещика и сделала все, чтобы вырваться из деревни, где она подвергалась непрерывной дискриминации. В 1957 году вновь стало возможно брать на службу людей с «плохим происхождением». Кампания 1955 года закончилась, жизнь стала спокойнее.
Коммунисты учредили систему обязательной регистрации по месту жительства. Только прописанные в городе получали паек. У домработницы была деревенская прописка, поэтому, живя у нас, она не получала от государства никакой еды, но нашей семье хватало пайков, чтобы прокормить и ее. Через год мама помогла ей прописаться в Чэнду.
