— Вы моложе, чем я ожидала, — произнесла она, бессознательно четко выговаривая гласные. — Вы уверены, что вы тот, за кого себя выдаете?
— До сих пор был уверен.
Она пристально посмотрела на меня. Я сказал:
— Я отнюдь не людоед, которого вы описали в «Барабанном бое».
— Вы довели Говарда до отчаяния, — жестко возразила она. — Что-то надо было предпринять. Я не ожидала такого шума. Меньше всего я намеревалась поставить в неловкое положение Говарда. Он объяснил мне, что ваша гнусная кинокомпания зла на меня, но, когда я вижу несправедливость, я должна рассказать о ней.
— Всегда? — с интересом спросил я.
— Конечно.
— И часто это доставляет вам неприятности?
— Я не из тех, кто боится трудностей.
— Можете ли вы написать краткое извинение в адрес кинокомпании, — спросил я, — ради блага Говарда?
Она возмущенно покачала головой, потом обдумала мое предложение и наконец, кажется, заколебалась; необычное состояние для нее, предположил я.
У нее были короткие темные волосы с пробивающейся сединой, бесстрашные карие глаза, обветренная кожа, на лице никакой косметики, никаких украшений на загрубевших от работы руках.
— Вы говорили с кем-то работающим в «Барабанном бое»? — поинтересовался я.
Она вновь заколебалась, и вид у нее был не особенно радостный.
— Я говорила не совсем то, — неохотно ответила она, — что она записала себе.
— Она?
— Она — моя старая приятельница. Мы вместе учились в школе. Она работает в разделе «Жар со звезд», и я думала, что это поможет Говарду в борьбе против вас. Она не писала того, что там было напечатано. Она просто передала информацию редактору раздела, как всегда делает. Понимаете, она собирает материал, а потом его в газете делают сенсационным, как она мне объясняла. Кто-то специально занимается этим.
Делать сенсационным — ну и процесс! Но я предполагал, что без этого жалобы Говарда не стоили бы места в газете.
— Как долго, — продолжал я, — вы знаете Говарда?
— Зачем вам это знать?
— Я только гадал, насколько глубоки могут быть ваши обязательства перед ним.
С оттенком враждебности, которого я ожидал, она сказала:
— Я могу считать себя обязанной человеку, даже если знакома с ним всего пять минут.
— Уверен в этом.
— На самом деле я знаю Говарда с тех пор, как он нанес нам визит после смерти папы.
Слово «папа» она произнесла совершенно естественно; это только я счел его странным и неподходящим для особы в ее возрасте.
— Он явился, чтобы встретиться с вашей матерью?
— В принципе, я так полагаю.
— Из-за некролога?
Она кивнула:
— Говард посчитал его интересным.
— Хм-м… — Я помедлил. — Вам случайно не известно, кто написал этот некролог?
— Зачем вам это знать?
Я пожал плечами.
— Из интереса. Мне показалось, что автор вкладывал в него личные чувства.
— Понимаю. — Она помолчала секунду, потом призналась: — Я сама написала его. Он, конечно, был отредактирован для газеты, но основа была моя.
— Да? — неопределенно отозвался я. — Вы писали о потенциальной карьере вашего отца, погубленной смертью Сони?
— Да..
— Вы писали так, словно это волновало вас.
— Конечно, меня это волновало, — с горячностью произнесла она. — Папа никогда не обсуждал это со мной, но я знала, что ему было горько.
— Хм, — откликнулся я, — а почему смерть Сони заставила его оставить политику?
Нетерпеливо, как будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся, она ответила:
— Скандал, конечно. Но он никогда не говорил об этом. Он никогда не позволил бы снять этот фильм. Родбери и я тоже против, но мы ничего не можем поделать. Книга была Говарда, а не наша. Наше имя, имя папы, в ней не проставлено. Говард сказал, что вы заставили его сделать дурацкие ненужные изменения в сценарии, и я, конечно, поняла, что кто-то должен остановить вас. Ради Говарда и ради памяти папы я должна была сделать это.
И едва не добилась успеха, подумал я.
Я сказал, не пытаясь защитить ни свою политику, ни политику компании:
— Простите, а кто такой Родбери?
— Мой брат, Родди. Конечно же, Родди.
— Могу ли я встретиться с вашей матерью? — спросил я.
— Зачем?
— Чтобы засвидетельствовать ей свое почтение.
Отказать Элисон не успела. Полузакрытая дверь распахнулась под нажимом трости, находившейся в руках худой хромой женщины лет семидесяти с небольшим. Она приближалась медленно и угрожающе и, прежде чем я поднялся на ноги, уведомила меня, что я чудовище.
— Вы тот человек, не так ли, — прошипела она сквозь зубы, — который утверждает, что я изменяла мужу с Джексоном Уэллсом? С Джексоном Уэллсом! — Ее тонким голосом говорил весь мир попранных классовых различий. — Отвратительный человек! Я предостерегала сестру, что ей не следует выходить за него замуж, но она была упряма и не желала слушать. Он был для нее недостаточно хорош. И вы можете думать, что я… я… — У нее почти не находилось слов. — Я едва могла быть учтивой с этим человеком — и он был почти на двадцать лет моложе меня.
Она дрожала от негодования. Ее дочь поднялась, взяла мать за локоть и подвела к одному из кресел, незыблемая твердость которого неожиданно помогла старой женщине прийти в себя.
