Мне не было нужды гадать, как он выглядел, поскольку фотографии Руперта Висборо в различном возрасте висели и стояли в серебряных рамочках почти на каждой поверхности в этой комнате. Он был красив, прямолинеен и лишен чувства юмора: ни единой смешинки в глазах. С легким чувством вины я подумал о том, что собираюсь сделать Сиббера таким, каким никогда не был Висборо: сорвавшийся с привязи бык, мчащийся прямиком к самоуничтожению.
Дверь комнаты открылась, но вошла не Эдисон, а неприятного вида мужчина в куртке и брюках для верховой езды. Он шел по дому походкой хозяина, неся на подносе стаканы и бутылку виски. Он налил виски в один стакан и сделал глоток, потом взглянул на меня и стал ждать, когда ему представят незнакомца.
— Родди, — сказала Одри Висборо, понуждаемая условным социальным рефлексом, — этот человек — Томас Лайон, который снимает тот мерзкий фильм.
Родди Висборо держал свой стакан перед лицом, так что я не видел его выражения, но тело его напряглось. Я решил, что он занимается объездкой лошадей в загоне для показательных скачек. Он был среднего роста, не толстый и не тощий, непривлекательный, с редкими седовато-каштановыми волосами.
Он опустил стакан на уровень груди и оскорбительным тоном произнес:
— Козел. — Он произнес это фонетически отчетливо: «кОзел».
Одри Висборо не проявила ни малейшего протеста. Она просто заметила:
— Мистер Лайон скоро уйдет.
Ее сын допил неразбавленное виски и помолчал секунду.
— Что вам здесь надо? — спросил он. — Вы расстраиваете мою мать.
Я ответил:
— Я пришел прояснить кое-что для Говарда Тайлера.
— А, этот… — Родди Висборо презрительно усмехнулся. — Все время пялится на Элисон. Не знаю, что он в ней нашел.
Его мать ничего не сказала на это.
Я думал, что Говард увидел в Элисон стойкую женщину, которая смотрит на мир реалистично, но безрадостно. Бывали и более неправдоподобные союзы.
Сама Элисон вернулась в комнату с белым конвертом, который отдала мне. Я поблагодарил ее. Она без воодушевления кивнула и повернулась к брату, спросив:
— Как прошел урок?
— Этот ребенок — тупица.
— У нее еще нет привычки.
— Мне не нужны твои замечания.
Судя по виду Элисон, такие проявления братской любви были привычны. Для меня, к моему удивлению, она пояснила:
— Мы готовим лошадей и наездников для соревнований и выступлений на показательных скачках с препятствиями. Мы держим лошадей и пони здесь, возле дома.
— Я видел.
— Я здесь не живу, — с какой-то сдавленной обидой произнес Родди. — У меня коттедж дальше по дороге. Я здесь только работаю.
— Он выступал в показательных скачках, — сказала Элисон, словно я должен был слышать о нем. — Я нашла ему работу тренера.
— А-а… — неопределенно отозвался я.
— Этот дом мой, — продолжила Элисон. — Папа оставил его мне по завещанию. Мама, конечно, живет у меня.
Я украдкой посмотрел на лицо Элисон. Под рассудительной внешностью мне приоткрылся затаенный, но отчетливый отблеск торжества, крайнего удовлетворения, возможно, даже сладкой мести за жизнь, прожитую в унижениях.
На следующее утро я проснулся со стоном. Каждый мускул напоминал мне о том, как глупо доказывать свою правоту подобными способами. Я потащился вниз, к своей машине, но в вестибюле меня перехватили Нэш, О'Хара и Монкрифф. Казалось, они намеревались начать совещание.
Вместо пожелания доброго утра О'Хара сказал:
— Ты псих и сам это знаешь.
Я безошибочно устремил взгляд на Монкриффа, который признался:
— Ну да, я снимал все, ты сам этого всегда требуешь.
Нэш сказал:
— Минувшей ночью, когда ты отправился спать, Монкрифф прокрутил нам это на видео.
Я протер заспанные глаза и спросил О'Хару, отправил ли он факс письма Элисон в Голливуд, как намеревался.
Он кивнул.
— Если Говард больше ничего не выкинет, то отделается испугом.
— Хорошо. — Я помолчал. — Значит, на сегодня. Дождя нет. Мы можем снимать скачки, как запланировано. Мы сможем сделать это только один раз, так что если кто-нибудь зарядит засвеченную пленку или неправильно наведет фокус, он будет расстрелян на месте. Монкрифф, я своей рукой убью тебя, если твои парни нам подгадят.
О'Хара спросил:
— Ты звонил вчера этому парню с ТВ, Грегу Компассу?
Я припомнил и кивнул:
— Из Хантингдона. Но не смог дозвониться.
— Он прислал записку. Дежурная сказала, что ты о ней не знаешь.
Он протянул мне клочок бумаги, на котором был записан номер телефона и время — 9 часов утра.
К девяти утра мы уже были на Хантингдонском ипподроме, доехав туда каждый на своей машине. Грег, в соответствии со своей записочкой, ответил немедленно, как только я позвонил. Я сказал:
— Хочу поблагодарить тебя за субботу.
— Не стоит. Я слыхал, ты снова в деле.
— Вроде того. — Я рассказал ему про сцены в Хантингдоне и пригласил его приехать и украсить своей знаменитой фигурой кадр, если ему того хочется.
— Когда?
— Сегодня, завтра или в четверг. В любой день.
— Много дел, — сказал он.
— Отложи.
— Оплата?
— Конечно.
— Тогда жди завтра. — Он засмеялся и отключился, а я стал гадать, не будет ли это стоить мне еще одного ряда мест.
