– Эвери, я беременна. Я стала очень некрасивой и не могу… ты не должен меня видеть такой.
– Красивая или нет, не важно. Ты ведь женщина. А я так давно не имел женщину.
Корри была в замешательстве, она нервно теребила кружева на вороте рубашки и смотрела на Эвери испуганными глазами.
– Я не могу, Эвери.
– Почему не можешь? Мы ведь уже были вместе, и тогда ты не слишком стеснялась. Что же случилось теперь? С нынешнего дня я – твой муж и раз уж взял на себя бремя брачного союза, то хочу использовать и его преимущества.
Господи, какой ужас! «Бремя брачного союза». Ни в каком страшном сне Корри не могла привидеться такая сцена в первую брачную ночь!
– Я не могу, Эвери! Я не могу, чтобы это было так равнодушно, холодно, как будто мы незнакомы, как будто я – одна из тех женщин с аллеи Парадиз. Я – твоя жена!
Корри выпрямилась на постели и оправила ночную рубашку на коленях. Она старалась говорить с достоинством, но ее голос дрожал. И руки тоже.
– Да, ты моя жена. Тебе ведь так не терпелось ею стать! Вместо того чтобы спокойно дожидаться, пока я вернусь богатым и смогу жениться как положено, обеспечить тебя и относиться к тебе с уважением, ты выслеживаешь меня, как ищейка, приезжаешь сюда и силой заставляешь жениться на себе!
– Но я беременна, Эвери! Это совсем другое дело. Я не могла ждать!
– Тогда надо было сделать с этим что-нибудь. Я не знаю… аборт или что там делают в таких случаях женщины. В конце концов, шлюхи же умеют заботиться о себе, если влипают в такую историю!
– Но я не шлюха! Ты соблазнил меня, Эвери! На тебе тоже лежит часть вины!
– Хорошо, какая теперь разница? Мы женаты, так давай по крайней мере извлекать из этого удовольствие. Тем более что ты не девственна.
Он со значением посмотрел на ее живот и улыбнулся.
– Залезай под одеяло, раз ты такая стеснительная. Я могу и не смотреть. Только снимай скорее рубашку, мне надоело ждать.
Ненависть захлестнула Корри, но она послушно легла и натянула одеяло до подбородка. Потом сняла через голову рубашку и почувствовала, как ворсинки шерстяного пледа неприятно впиваются в тело. Ей хотелось плакать. Ей хотелось провалиться сквозь землю от стыда и унижения.
Он лег рядом с ней. Она чувствовала упругость его мускулов, шелковистую прохладу кожи. Его рука скользнула по ее груди, животу и пушистому треугольнику под ним.
Последняя мысль Корри перед тем, как Эвери опустился на нее сверху, была о Куайде Хилле. «Делия, любимая…»
О Господи, Куайд! Где ты? Спаси меня…
Июль. Август. Короткое юконское лето пронеслось в потоках солнечного света, с благодатной щедростью опекающего все живое. Солнце поднималось, совершало долгий путь по небосклону, скрывалось за горизонтом на миг и снова стремилось в небесную высь. Изумрудный ковер, покрывающий землю, был расцвечен ярким многоцветьем теплых красок: от нежно-розовой дымки над зарослями люпина до сине-фиолетовых вкраплений водосбора.
В течение долгих дней Корри была предоставлена самой себе. Эвери с самого утра уходил по делам. Несмотря на то, что замужество не принесло ей особенной радости, Корри находила определенное удовольствие в своем теперешнем состоянии. С самого утра, обернув голову москитной сеткой, чтобы уберечься от несметных полчищ комаров и толстых мух, Корри бродила вдоль реки и собирала чернику, дикую смородину и медвежью ягоду. Дома она училась готовить из них разные блюда. Ей удалось найти целую плантацию дикого лука, который хотя и имел очень резкий специфический вкус, но был на удивление хорош в подливке к мясу или рыбе и в пироге с утятиной или бельчатиной.
Кулинарные способности Корри совершенствовались день ото дня. Первый хлеб, который она испекла, был кисловат и чересчур порист. Она вспомнила, как Куайд учил ее замешивать тесто, и следующая попытка оказалась удачнее. Мэйсон Эдвардс где-то раздобыл для нее свежих дрожжей. Корри воскресила в памяти опыты Куайда по приготовлению сладостей и иногда баловала Эвери и его товарищей фруктовыми десертами.
Сам Эвери никогда не высказывался о ее стряпне, хотя Корри не без удовольствия заметила, что за последнее время он поправился. Зато Мэйсон Эдвардс с неизменным юношеским аппетитом приветствовал каждое новое блюдо восторженными комплиментами.
Корри много фотографировала: шурфы, свою лачугу и ее окрестности, огромные землечерпалки, груды строительного мусора и отбросов, уродующие ландшафт. Она устроила фотолабораторию в углу хижины, отгородив его брезентом. Несколько раз к ней обращались старатели с просьбой запечатлеть их, чтобы отправить снимок семье. Один из них, коренастый шестидесятилетний человек, преподнес Корри в качестве платы за услугу самородок стоимостью в двадцать долларов.
– Я вам вот что скажу. Вы делаете снимки лучше, чем мистер Хегг со всей его студией в Доусоне. Или, по крайней мере, не хуже, если учесть, что вы женщина.
Корри покраснела от удовольствия. Ей был равно приятен и комплимент, и самородок – она никогда прежде не зарабатывала денег своим трудом.
