– Что-что? Помочь? – Она убрала прядь непослушных волос за свое большое ухо. – Ни в коем случае. Оставайся внутри – так безопаснее. Не могу открыть проклятую дверь – машина застряла слишком близко. Ямы на дороге придумал сам Вельзевул. Ладно. Мы в два счета тебя освободим. – Она продолжила тихонько бормотать себе под нос. – Надо бы к старому Алистеру за помощью… Черт возьми! Надеюсь, он не… Черт тебя подери, растрескавшаяся почва южного берега! Ох, дьявол…
Когда Энтони сгибал коленки, заживающие болячки трескались, и корочки слегка сдвигались. В некоторых местах кожа снова расходилась, на ней выступали мелкие капли крови. Он чувствовал странное удовлетворение, ковыряя ногтем край корки и ощущая резкую, острую боль. Было здорово почувствовать хоть что-то.
Болячки на его ногах, хотя и довольно глубокие, все же заживали, а на левую голень наложили швы – на нее упала стена. Они с матерью прозевали воздушную тревогу – спали – и им пришлось прятаться под лестницей. Они знали, что там можно безопасно укрыться, если не получается добраться до убежища, и делали это далеко не впервые. Мама даже нашла липкую, пыльную бутылку вина из ежевики, собранной в Хампстед-Хит[77], которое пару лет назад сделал папа. Они его так и не допили: до войны, когда сахар был самой обыденной вещью и его можно было добавлять куда захочется и в любом количестве, оно казалось им слишком приторным.
В мамин день рождения и за неделю до ее гибели они услышали сирены воздушной тревоги и забрались в шкаф под лестницей. Там она уже припасла стаканы и налила Энту несколько капель вина. Бомбы разрывались всего в нескольких метрах от них, и шум стоял такой громкий, что поначалу казалось, что его просто не вынести – лучше сойти с ума или выбежать наружу и мгновенно погибнуть, чем сидеть здесь и жаться в углу, как свиньи, ожидающие забоя… Невозможно было забыть звук разрывающихся снарядов, сравнивающих с землей магазины, школы, дома. Невозможно было подготовиться к темноте, к нечеловеческому ужасу, охватывающему все твое существо и заставляющего гадать, какая по счету из бомб станет твоей. Но все же они улыбались, и им казалось, что они удачливее других, потому что сидят здесь, в безопасности, и могут посмеяться над ежевичным вином. Казалось, что в один прекрасный день они даже сумеют привыкнуть к аду. Господи, они и вправду верили, что под лестницей с ними просто ничего не может случиться.
В больнице он сидел под щедро накрахмаленными простынями и одну за другой сковыривал корочки с заживающих ран.
– Не делай так, – сказала одна из медсестер, отталкивая его руку подальше от нежно-розовых пятен молодой кожи.
Она была миловидной, с голубыми глазами и пухлой нижней губой. Она расспрашивала Энта об его отце, знала, что он служил в Королевских военно-воздушных силах. Ее парень летал на «Галифаксах»[78], и она часто сидела на кровати Энта, болтая с ним про пилотов, про то, что они самые смелые из мужчин и наверняка выиграют войну, хотя и по-прежнему оставалась непреклонной по поводу шрамов.
– Прекрати ковырять, иначе они не заживут!
Энт не мог сказать ей правду: на самом деле он и не хотел, чтобы они зажили. Струпья связывали его с последней ночью, в которую была жива мама. Если они заживут – все будет кончено, и она умрет окончательно.
– Энт? Энт? Оставайся в машине, дорогой, пожалуйста. Я пойду искать Алистера Флэтчера. Он живет недалеко и сможет нам помочь. Я на минутку, дорогой Энт.
