Казалось, что семья Федюнина была осколком древнего жреческого рода, пронёсшего через муть веков и гарь гонений некий тайный ритуал. Как вода изливается из облаков в океан-прародитель, как из остывшего пепла отряхивается феникс, как змей гермеситов впивается в свой хвост, так и каждый член семьи Федюнина бестрепетно нёс своё родовое предназначение, своё молчаливое тайное служение, своё сакральное знание по пересылкам, СИЗО, ШИЗО, ИТК и ВТО.
Это был вековечный хоровод посолонь – с тюрьмы на волю, с воли в тюрьму. И лучевые татуировки на семейных запястьях казались символами вечного возрождения животворного солнца.
Сам Федюнин присоединился к семейной традиции довольно поздно – лет в шестнадцать.
Родные даже волновались из-за его замедленного развития.
И. С. Федюнин (к.ю.н.) берёт меня с собой в двух случаях: когда испытывает денежные затруднения или когда знакомство с женщинами становится для него насущной необходимостью.
В первом случае я скаредно скриплю, предостерегая от трат. Во втором случае служу выгодным фоном.
У Иннокентия Сергеевича есть обязательные фразы, обеспечивающие ему одинокий ночлег со стопроцентной гарантией.
Первая фраза: «Девочки! Купите дяде водочки…» – произносится Кешей с фирменной интонацией ослепшего робкого оленёнка, потерявшего маму. Некоторые женщины отзываются на этот НЛП-залп буквально. И покупают. Потом эти женщины бродят по Самаре в драных пальто на прожжённых комбинациях и, шаркая галошами, поют. А ведь только вчера увидали Кешу из окна «порше».
Некоторые женщины не покупают. Не знаю почему. Что-то их предостерегает, что ли… Таким я говорю голосом, полным значения: «Вы упускаете редкую возможность узнать о нас побольше. Мы не будем извиняться за свои чувства!»
Вторая фраза звучит чуть более пряно: «Девушка! Не желаете ли скоротать вечер в компании двух или трёх набожных мужчин?»
Тут вступаю я и благочестиво говорю: «Или более».
Но Иннокентий верит в мою звезду и продолжает брать меня с собой.
Многие мужчины притворяются, чтобы совершить своё великое эволюционное предназначение: безнаказанно и бесплатно искалечить жизнь максимальному количеству женщин.
Это такие гонки: менее ста, и всё! ты в самом низу иерархии! Трёшься на самом дне, и на тебя прочие откормленные и счастливые самцы смотрят, как сторожа зверинца, – ниже падать некуда.
А Кеша Федюнин совершенно не притворяется. Метод Иннокентия величав. Федюнин просто мрачно сидит. Этого вполне достаточно. Иные-прочие суетятся, хитрят, изворачиваются, наряжаются. А Федюнину достаточно войти и сесть грозовым холмом. Через полчаса все райские птицы округи слетаются к этой роковой горе. Доктора философии, официантки, студентки, отставные балерины, фитнес-девы, фотоняши, пышки, худышки, лысые, с локонами, цыганки, шведки… И дочери их. Если Кеша ещё и насупится, то нетвёрдой походкой к нему безвольно бредут феминистки и женщины-старообрядцы.
Оставил на час в аэропорту! На час! Недоразумение с автомобилем. Прибегаю. Кеша неторопливо говорит каким-то молодайкам с рюкзачками: ладно, мол, можете мне позвонить. Я присел мгновенно рядом, пригладил волосики и умильно заулыбался. Руки сложил на коленях. А Кеша продолжил: только до среды не звоните, звоните в пятницу!
Не поверил ушам. Заглянул в глаза собеседниц Кешиных.
Позвонят.
Тут я вскочил и высказался очень горячо. Адресовался преимущественно к доброй матери-природе.
– Я не пью, Джон! Такое дело…
– Что, что случилось?!
– Не пью я! Что случилось… Не пью! Вот…
– Который уже час не пьёшь?
– От тебя никакой поддержки, Джон… Разве так можно?
– Мне приехать и обнять тебя? Поддержать в трезвости?
– И сразу травля, Джон! Сразу змеиное шипение! Мне не нравится то, что я вижу в тебе трезвым… Наверное, я в тебе ошибался…
– Ну, выпей.
– Единственное дельное предложение за весь этот чудовищный разговор. Не мог сразу так сказать? Что ты из меня жилы тянешь?!
Метод опровержения Федюнина прост.
Сидели недавно в художественно освященном заведении. Я ломал руками чурек и макал его в мясо, подпевая дутару. А Кеша внимательно слушал культуролога-рекламщика из Москвы.
Культуролог объяснял нам сущность эмблемы как совокупности присоединённых смыслов.
– Понимаете, – говорил нам с московской спецификой речи культуролог, – сущность эмблематичности – перечисление вторичного, использование банка готовых значений…
Я, пережёвывая пучок кинзы и вытирая полотенцем красное лицо, кивал певице Азизе Абдуллаевой. Кеша внимательно слушал рекламного гения.
– Эмблема только фиксирует смысл, а не генерирует его… Эмблема всегда будет дублем идеи, сама она не порождает никакого соразмерного отзвука в сознании очевидца, – упирал культуролог, пока я лазил пальцами в плов.
– Не согласен… – внезапно медленно поднял голову Иннокентий. – Ерунда какая-то…
– С чем вы не можете согласиться? – иронично спросил столичный гость. – С каким постулатом?
– Про банк не согласен, – ещё медленнее ответил Кеша, – и про смысл там, который не рождается…
