Обомлевшие от привалившего счастья некастрированные красавцы мои начинают шарить повсюду в поисках телесных радостей. И кого-то там нашаривают, кого-то там очаровывают. Попрекать их не могу.
Потомство сбагриваю с рук размашисто, не считая.
Есть у меня за городом овчарка-охранница, которая рожает мне всё более и более устрашающих щенков. Кто-то довольно давно убедил меня, что овчарки, ставшие матерями, лучше охраняют имущество. И я, обуянный жадностью, смотрел сквозь пальцы на моральное опустошение своей защитницы, которая, входя во вкус, снижала планку своих требований всё больше и больше. Последних её деток брать отказались решительно все. Я и сам не торопился брать их в руки. Только спрашивал у окружающих сорванным шепотом: «Кто? Кто их отец?! Надо же вызывать священников!»
Но есть гржимеки с лоренцами и покруче меня. Более крупного помола дарреллы.
У моего друга Федюнина в деревне живут две свинки. Купили их сущими младенцами для дальнейшего пожирания, понятное дело. Дети кандидата юридических наук и страусовода Федюнина, хотя сами не дураки поесть, свинок решили спасти. И, пользуясь безнадзорностью, урезали свинячьи пайки, сведя довольствие до минимума. Благоразумным детям казалось, что мы с Федюниным не будем жрать тощих свиней.
Дело обернулось так, что нас самих эти свинки чуть не сожрали, когда я заехал проведать свой будущий новогодний ужин.
– Давай! Давай! Показывай! – развязно хохоча, требовал я у смущённого Федюнина. – Хочу, понимаешь, насладиться зрелищем, ухватить красавиц за белоснежные бока, уважаю таких блондинок, чтоб с прожилками мясными, знаешь, с боками такими, чтоб упруго, но с жирком!
Распропагандированный детьми предатель Федюнин привёл меня к объектам желаний.
Посмотрели. Помолчали.
– Они у тебя хоть хрюкают? – спросил я тяжёлым и тусклым голосом.
– Они очень сообразительные… – неуверенно начал Федюнин. – Вон та, которая самая волосатая, она может мячик приносить…
– А вот та, с горящим взором, длинноногая, она что умеет делать? – меланхолично поинтересовался я. – Её побрить, так и на волков ходить можно…
– А зачем её для этого брить? – встрепенулся друг.
– Чтоб не перепутать в оптическом прицеле! Вырастил тут оборотней! Что теперь с ними делать?! Они через год такого издевательства пойдут на резкий рывок к свободе, начнут свирепствовать, возможно, даже взламывать магазины! Вся округа придёт по наши души с мотыгами! – вскричал я пронзительно под серым небом. – О нас, Кеша, подумай, о нас!.. Исправляй ситуацию, Федюнин, добром тебя прошу! – сказал я напоследок, садясь в машину.
Вечером прибежал Иннокентий Сергеевич Федюнин в состоянии полнейшего восторга.
После провала в свиноводстве (у нас не поднялась рука резать двух свинок: Таисию и Павалию) Федюнин купил пять коровок и быка. Коровки оказались чудесными. Бык чудесным не оказался. Не оправдывал и не возлагал. А только мучился какой-то душевной хворью круглосуточно. Коровки бродили в недоумении. Я глумился над Кешей. Кеша побуждал быка к свершениям.
Специалисты рекомендовали электрический аппарат для стимуляции бычьего чувства. Я вызвался стать директором этой дрочильни, предсказывая общий восторг и скорое превращение в градообразующее предприятие.
И тут бычок наш, наш Теодоро, внезапно оживился и, по сбивчивым словам и размашистым жестам гыгыкающего Федюнина, совершил ожидаемое, да так активно, что Кеша даже бояться начал.
– Он их всех по очереди, понимаешь?! – ликовал Иннокентий Сергеевич. – Методичный… а потом отошел и вздохнул. У него, понимаешь, гордость появилась, ноги растопырил, смотрит исподлобья, красавец!
– Ты больше его рад, – скаредно прошамкал я, кутаясь в мамкину шаль пуховую. Понял, что должность директора уплывает. – Постыдился бы, Кеша, с такими новостями в дом приличный прибегать…
Лучший подарок на сегодня мне сделала небольшая девочка Света. Она подарила мне пять своих молочных зубов, которые берегла для меня.
Так-то предполагалось дарить четыре зуба, но папа-Федюнин сказал, что чётное число – плохая примета. Пятый зуб Светлана расшатывала неделю, стоя у зеркала, специально подгоняя к дате.
Я знаю, что живу по стандартам, которые многим кажутся пугающими. Но тут просто растерялся перед разгорающимся таинством жертвенной женственности.
Что я скажу людям, которые, возможно, увидят у меня в коробочке на камине чьи-то крошечные человеческие зубы, даже не представляю пока. Не хочу представлять себе эту картину. Мелькают смутные мундиры, я, пытающийся вскочить из глубокого кресла, хирургический блеск наручников в остром свете настольной лампы…
– Отличную смену растишь, Иннокентий! – сказал я со значением. – Вся она в тебя, что странно и страшно, но сколько порыва, сколько добросердечия! Чёрт с тобой, будем родниться теперь. Нам такие женщины в семье очень нужны! Мой прежний испуг оказаться твоим родственником отменяется…
Для иллюстрации поговорки «утро вечера мудренее» мой друг Федюнин перед походом в ночной клуб отдаёт мне все свои деньги и карточки. Иногда снимает часы и тоже отдаёт мне.
